Маска красной смерти
Шрифт:
Я почувствовала укол ревности, когда он упомянул девушек во множественном числе.
— Татуировки привлекают определенный сорт девушек как ничто другое.
— Что ж, я рада, что у тебя есть причина, — ненавижу, что мой голос звучит, будто я обвиняю его. Я знаю, что не имею никакого права судить кого-либо.
— Вообще-то, эту историю я... рассказываю другим людям. Моя мать была художницей. Этим проектом она занималась как раз перед смертью. — На секунду он отворачивается к окну. — Печать в другой комнате — ее работа.
—
Уилл закрывает глаза. Я чувствую его внутреннюю борьбу. Он не хочет подвергать Генри опасным микробам, но в мире, где ребенок может умереть когда угодно, разве можно отрицать такую простую радость?
— Если на улице никого нет, то можем пойти в парк в ближайшие несколько минут, — наконец говорит он. — Мне жаль, что нет ничего лучшего, но я не чувствую себя достаточно хорошо, чтобы идти далеко, не со всеми вами. — Его взгляд перемещается на мои голые ноги и короткое платье, затем он отводит глаза. — И не в этом районе.
На пути к парку дети идут между нами, споря, кто несет их драгоценный мяч. Они перебрасывают друг другу мяч, смеясь, когда он врезается в маску Генри и благополучно отскакивает в сторону.
— Я не знаю, что бы я делал, если бы он заразился, — говорит Уилл. Он колеблется. — Ты когда-нибудь ненавидела людей за то, что у них дела идут лучше?
Его вопрос ранит, потому что он прав. Я ненавидела тех, у кого были братья. Но не его. Меня ужасала перспектива, что Генри может быть болен.
— Я принесла тебе маску, — говорю я.
— Я не думаю, что ты не хотела сделать как лучше. Я видел, как ты вела себя с ним прошлой ночью.
— Я не хочу, чтобы люди проходили через то же, что и я, — говорю я.
— Если Генри умрет, я буду чувствовать свою вину за то, что не защитил его. Но ты была ребенком. Это была не твоя вина.
Я пожимаю плечами, не потому что не забочусь, но потому что не могу поместить всю глубину своей вины в слова. Он знает больше, чем я говорила кому-либо еще, но не все.
— Финн бы не хотел, чтобы ты отрицала саму себя.
Мне не нравится, что он так небрежно говорит о том, что знал Финна. Для меня было бы легче разделить с кем-нибудь боль, но это моя боль, и я копила ее столько времени. Чтобы забыть вину, я делала прискорбные вещи. Сколько раз я теряла сознание, просыпаясь потом со следами половой плитки на лице?
— Я все делала неправильно, не так ли? — шепчу я.
Он придерживает рукой мой подбородок и исследует лицо своими темными глазами.
— Как думаешь, ты могла бы снять маску на пару мгновений? Мы попытаемся не дышать.
Я тянусь к лицу еще раньше, чем он заканчивает предложение.
Его маска уже снята.
Он смотрит на меня так же, как в темноте клуба. Его глаза наполовину закрыты, и в том, как он движется, есть что-то томное. Он поднимает мой подбородок и долго смотрит в глаза. Скользит руками
Я закрываю глаза.
— Аравия!
Это Эйприл. Уилл нащупывает маску, такой же потрясенный, как и я. Подобный недостаток понимания может стать смертельным. Я чувствую себя виноватой, словно мы делали что-то неправильное.
Самый роскошный паровой вагон города припаркован за оградой. Слуги Эйприл ждут в вагоне, одетые в безупречную униформу, но кроме них есть еще и мужчины в униформе частной охраны принца Просперо.
Эйприл улыбается. Может потому, что она смогла меня найти, или же, потому что я почти поцеловалась с Уиллом. Она всегда говорила, что моя клятва глупая, хотя никогда не вникала в причины.
В этом свете синяки на ее щеке и шее еще виднее. Элиот шагает рядом с ней со скрещенными руками. На лице скучающее выражение, но я знаю, что его челюсть напряжена.
— Спасибо Господу, что мы тебя нашли, — мило говорит Эйприл. — Мы искали везде. Элиот беспокоился.
Элиот выпрямляет руки и поигрывает со своей тростью.
— Она могла быть похищена, — говорит он. — Ее семья пропала. Мы не знали, где она. Это беспокоит.
Я знала, что его злость сильнее, но перед Уиллом он будет спокойным и высокомерным. Он не выдаст эмоций, которые могут быть интерпретированы как ревность.
— Не могу поверить, что ты бросила меня, Аравия. Я хотела взять тебя с собой в клуб вчера вечером, отпраздновать мое возвращение. — Непривычная для Эйприл веселость, вынужденная и немного скупая. — Мы так испугались, когда не могли найти тебя. — А вот это уже естественно. Эйприл напугана и скрывает это за легкомыслием. У каждого произнесенного ею слова мрачный оттенок. Она накрасила веки фиолетовым, словно это могло скрыть синяки.
Уилл выпускает меня из объятий и позволяет уйти. Без тепла его рук мне становится холоднее.
— Что случилось с твоим платьем? — спрашивает Элиот. Его взгляд останавливается на моих ногах, открытых, потому что Уилл убрал пальто немного назад. Он смотрит на мое разбитое при падении колено. — Тебе больно? — с этим вопросом он потерял часть своей беспечности. Интересно, прав ли Уилл, что Элиот практически мог бы заботиться обо мне.
— Появилась новая болезнь. Люди умирают, много людей, — говорит Эйприл, ее тон серьезен.
— Новая болезнь? — удивляется Уилл. Звучит недоверчиво, но с нотками страха. Чума украла у нас всех детство. Мы все боимся необузданной болезни.
— Не еще одна чума? — слова чувствуются чужими на моем языке. Невозможными.
Эйприл помещает руку под свою маску. Ей нужно серьезно опасаться, если она в перчатках.
— Она убивает медленно. Ты падаешь замертво с кровотечением из глаз. Ее называют Красной Смертью. — Она и напугана, и наслаждается ужасом, как ребенок, рассказывающий историю про призраков.