Меч истины
Шрифт:
Он снова осклабился:
– Постоянно, сколько я тебя знаю.
Ну, и как разговаривать с ним о важном?
*
Мы проплутали в зарослях три дня. Дороги больше не было, приходилось идти там, где лес позволял. Томба ехал верхом, я шагал рядом, ухватившись за стремя. По дороге он не забывал учить меня некоторым премудростям жизни в лесу. Впрочем, его премудрости мало подходили для Британии, в чём он вынужден был признаться.
– Мерзкая земля! Здесь совсем не бывает солнца. Чего ждать от страны,
То, что мы отчаянно блудили – это полбеды. Хуже был голод. У нас не имелось ни лука, ни копья. Лес кишел живностью, один раз мы вспугнули даже оленя, но нам нечем было охотиться. Томба соорудил пращу, но только единожды ему удалось добыть зайца. Мы съели его, едва мясо подрумянилось. Я был готов постигать лесную науку в любых количествах, но камнем в зайца попасть всё равно не мог.
Мы брели пологими холмами. К счастью, завалы кончились, вокруг простиралась роскошная дубрава, так что можно было вести беседу, не опасаясь сломать ноги, невзначай увлёкшись разговором. Томба наставлял меня, как выслеживать зверя, полагаясь на обоняние. Лес был полон запахов, но они ничего не говорили городскому жителю.
Внезапно мой друг резко дёрнул поводья, останавливая лошадь:
– В этом лесу пахнет смертью!
У меня от ароматов давно разболелась голова. Поэтому я не сразу понял, что именно привлекло его внимание. Тяжёлый запах прели и без того ломился в ноздри.
Мы осторожно прошли ещё немного, но лишь глаза объяснили мне то, о чём Томбу давно предупредил нос. Впереди, ограждая круглый холм с исполинским дубом на вершине, торчали копья с насаженными на них головами. Видимо, эти украшения стояли там давно, потому что плоть с черепов слезала клочьями. Я по-прежнему не различал запах тления в густой волне лесных ароматов, но отрицать действительность было трудно.
– Эта ограда мёртвых говорит, что дальше нам лучше не ходить, - произнёс мой друг.
– Ты разбираешься в обычаях кельтов? Или твой народ творит что-то подобное?
Нубиец ответил резко:
– Мой народ так не делает. Но не нужно много ума, чтобы догадаться, для чего тут неупокоенные души.
Я пожалел, что ненароком обидел его. Проклятая римская привычка – почитать варварами всех, кто родился вне Италии! Впредь надо быть осторожнее.
Мы в нерешительности замерли возле жуткого ограждения. Обойти его было несложно, но само наличие отрубленных голов говорило о присутствии людей, и эти люди были таковы, что встречаться с ними не хотелось.
Внезапно над соседним холмом раздался возбуждённый сорочий стрекот. Мой друг поднял руку, на всякий случай, призывая меня к молчанию. Кто-то был рядом. Через какое-то время сквозь птичий гомон до нас стало доноситься какое-то мерное побрякивание и слаженный топот подбитых сапог.
– Это римляне, - с облегчением выдохнул Томба.
Уже много месяцев после поднятого нами мятежа мы оба опасались солдат. Это было неразумно, но по молчаливой договорённости мы избегали таких встреч. Но у этой жуткой ограды из отрубленных голов, я вдруг очень обрадовался, что в этой стране есть римские гарнизоны.
Отряд состоял из двух десятков пехотинцев, которых возглавлял роскошный воин. Боюсь,
Совсем иначе командир глянул на Томбу. При виде Нубийца солдаты стали тревожно переглядываться, готовые вмиг вздеть копья и прикрыться овальными щитами. Они носили римскую форму, но едва ли кто-то из них родился вне Британии.
А Томба тоже выглядел великолепно. Огромная вороная кобыла – подстать ему ростом и мастью. Огромный меч у бедра. К тому же, Томба всегда с детской страстью любил всевозможные побрякушки. Он ещё в Путеолах охотно украшал себя мелкими драгоценностями – подарками сладострастных римлянок, даривших своим вниманием чернокожего гладиатора. В трудные времена эти побрякушки выручали нас, но едва заводились средства, Томба приобретал новые. Меня это не раздражало, пусть себе развлекается, раз ему приятно. Он и теперь украсил себя гривной чернёного серебра, парой браслетов и серьгами.
Офицер поднял руку, останавливая солдат, которые принялись сплевывать и тискать рукояти мечей, защищаясь от зла. Один пытался креститься, не выпуская из рук копья – забавно у него выходило.
Командир уверенно шагнул нам навстречу.
– Вы не кельты, и едва ли занимаетесь тут запретной магией. Мы вас не тронем.
– Мы вас тоже, - важно ответил Томба, продолжая восседать на коне.
Римский офицер улыбнулся, отчего проступили ямочки на щеках и подбородке. Мне это всегда казалось женственным, но обвинить в женственности этого воина едва ли кто-то смог бы.
– Мои люди принимают тебя за демона. Они думают, что ты мог бы их тронуть.
– Я не демон, - ответил мой названный брат.
– Я знаю, - кивнул командир. – Мне приходилось бывать в Риме и видеть там чернокожих людей. Но те были рабами, а ты – воин. И, похоже, знатный?
– Это правда, - отвечал Томба. – В моём племени я был сыном вождя.
Мне он никогда не рассказывал об этом, но отношения между нами были не таковы, чтобы кичиться знатностью. Посреди британского леса это показалось уместным.
Офицер подошёл ещё ближе, разглядывая нас. Впрочем, нет, не нас – Томбу.
– Ты славный воин, чернокожий принц. Об этом говорят твои шрамы.
У нас обоих этого добра хватало, но мои были прикрыты туникой. Томба же продолжал расхаживать в кожаной безрукавке, распахнутой на безволосой блестящей груди. Хотя постоянно жаловался на холод.
– Я много воевал, - гордо ответил мой друг. Но морщинки у глаз и раздувшиеся крылья широкого носа выдавали, что он забавляется.