Медная шкатулка (сборник)
Шрифт:
– Не волнуйтесь, – сказала Вера терпеливо. – У меня есть еще немного времени...
– Собственно, только один вопрос: я понимаю, фамилия распространенная, но... не имеете ли вы случайно отношения к ленинградским Щегловым... Они жили на Васильевском, Четвертая линия?...
Вере показалось, что ее толкнули в грудь...
Она испытала мгновенный, как ожог, прилив крови к сердцу; странную, необъяснимую панику и тоску.
Проговорила медленно, будто припоминая:
– Да... Васильевский... Четвертая линия... – хотя мать с детства твердила этот адрес. Ну и что? Почему же, чего она так испугалась?
И тут старушка заплакала. Достала из рукава платочек, встряхнула им позабытым
– Не обращайте внимания, – приговаривала она, переставляя палку поудобнее, наваливаясь на нее то с правой, то с левой руки... – Не обращайте внимания... Я соседка, соседка ваших родных...
– Давайте выйдем отсюда... – сказала Вера, взяв ее под руку... – Как ваше имя-отчество?
– Лидия Вениаминовна... Но я не хочу вас задерживать! Я только на три минуты...
– Нет уж! – твердо проговорила Вера, – я прошу вас уделить мне внимание, Лидия Вениаминовна... Тут, за углом, есть какой-то бар... Вы дойдете?
– Конечно, я же тут рядом живу. Я вот даже сама дошла, чтоб детей не беспокоить...
Минут через десять они сидели за столиком еще пустого, по раннему вечернему времени, блюз-бара – симпатичного, обшитого по стенам и стойке светлым деревом.
Несмотря на протесты старушки, Вера заказала чай с целой россыпью мелких печений и вафель... Лидия Вениаминовна поминутно принималась плакать, вздыхать и извиняться «за такую слабость».
– Господи, как я счастлива, что хоть кто-то из Щегловых!... Мы с мамой эвакуировались в Уфу... и я была уверена, что и Катя и Саша... Значит, они выжили!
– Саша погиб где-то на пересылке, в сорок девятом, – сказала Вера...
– Какое несчастье! Какая усмешка судьбы: выжить в блокаде... и погибнуть в сталинской мясорубке... – она высморкалась, проговорила уже спокойней: – Если б вы знали, Вера, из какой замечательной семьи вы произошли! Мы жили в одной квартире много лет и так дружили, так дружили! Все эти анекдоты про коммунальные склоки... это было не про нас! Мы были буквально как родственники!... Саша, страдалец... когда началась война, он работал электриком в эвакогоспитале, который тогда располагался в здании текстильного института... И вот, когда наступила чудовищная зима сорок второго и в городе каждый день умирало до десяти тысяч человек... к Сашиной работе прибавился еще и этот крест: надо было сжигать трупы, чтобы не было эпидемии... И в этом же здании, в подвале, где у них бомбоубежище, там и стены были из такого хорошего бетона, он выдерживал температурные нагрузки... Ну, так Саша и еще двое медбратьев уничтожали трупы. К ним люди свозили своих мертвецов... кто на санках, кто волоком, кто как... И Саша с ребятами перетаскивали десятки, сотни трупов, клали «колодцем» и забрасывали противотанковыми бутылками с горючей смесью... Не знаю – кто потом занимался этими обгоревшими останками... В общем, это был такой кошмар!... Бедный мальчик... Он, Саша, так замечательно рисовал, и был очень, очень нежным, чувствительным... и больным мальчиком, – вы же знаете, он страдал эпилепсией... Так странно: Володя, старший, Наташин сынок, – тот был покрепче и поздоровее, а умер чуть ли не первым. А вот Саша... Да... Но вот Саше-то и досталось сжигать и Володю, и Наташеньку, и маму с папой...
Вера слушала, опустив глаза... Зазвонил мобильник, она выхватила его из кармана и взглянула на экран: Лёня!... Проговорила отрывисто: – Позже позвоню! – и отключила телефон. Достала сигарету из пачки, судорожно закурила.
– Вы не против, Лидия Вениаминовна, я закажу себе что-нибудь выпить?
– Пожалуйста, пожалуйста!
Вера подозвала официантку, сделала заказ...
– Какая чудесная была семья! – качала головой старуха. –
Официантка принесла рюмку коньяку, Вера отпила глоток... Мучительная пауза все длилась...
– Нет... – наконец сказала она... – Мама... умерла...
– О господи, какая жалость, как настигает блокада!... А ведь Катя была лет на десять моложе меня, – такая светлая чудесная девочка! Ручки у нее были просто золотые! И Наташа, тетка, многому успела ее научить – понимаете, Катя была единственная девочка в семье. И страшно талантливая к искусствам! Я до сих пор помню, какие наряды она шила куклам, какие одеяльца, покрывала, какие вязала салфеточки! Все... кукольное, но как настоящее! И неизменно – милая улыбка навстречу: «Лидуся, тебе помочь?»
Вот она у меня прямо перед глазами! Помню, перед войной, на Первое мая – это Катин день рождения, вы же знаете, – подумайте, и ведь я помню! – они всей семьей поехали на лодках кататься, на острова... Она выбежала на кухню – похвастаться: какой бантик, какая юбочка, а носочки! Всё новенькое, всё – подарки! «Лидуся, я – самая красивая!»... Глазки ясные, лукавые такие, чуть раскосые, мило кошачьи... – «Да-да, Катюша, ты – самая красивая!»... Боже мой, все помню, как будто не прошло и трех дней!... А скажите... какую жизнь она прожила?
– Мама... – Вера помедлила, подняла на старуху глаза... тряхнула головой, как просыпаясь. – Мама... хорошую жизнь прожила! Хорошую честную жизнь...
– Чем она занималась?
– Она... понимаете... – Вера сцепила на столе руки, разняла их, стала разглаживать скатерть простертыми ладонями... – Она работала в театре!... Да, она была... завцехом там, у нас, в театре Горького...
Лидия Вениаминовна внимательно слушала, не отрывая глаз от Вериного лица. И та не отвела взгляда, улыбнулась, вздохнула освобожденно. Дело было не в матери, бог с ней совсем, дело было в этой вот чудесной старушке, которая берегла лица, даты, приметы своей молодости, не растрясла их по эвакуациям-городам, а скопила и пронесла. И только поэтому Вера чувствовала в ней родню, настоящую родню! Как могла она лишить ее хотя бы одного, милого ей, призрака?
– ...Без мамы, знаете... просто ни один режиссер... ни один спектакль... Ведь на производственных цехах, на бутафорах, на пошивочном цехе – всегда колоссальная нагрузка! – Веру уже несло по таким вольным просторам, по таким небесам, что остановиться было невозможно... Какое счастье, что в юности Стасик таскал ее по репетициям, по пыльным примерочным, по пьянкам своих приятелей, актеров-режиссеров... Да и в институте эти два потока, театральный и художественный, часто соприкасались... И Сегеди, Евгений Петрович, покойный граф Сегеди, лаборант на театральной кафедре, много рассказывал о кулисах театра, так как в молодости играл в какой-то полулюбительской труппе.
– Только ее энергия и ее опыт спасали на премьере спектакль! Премьера, это ведь вообще – сумасшедший дом! Роли еще нетвердые, свет поставлен накануне, декорации сбиты на живульку... Маму все актеры – просто обожали!... А уж художник по костюмам, и даже главный режиссер... очень, очень часто просили ее совета... Да она сама потрясающие костюмы шила!... Понимаете, мама очень остро чувствовала характер роли... Может быть потому, что и сама была одаренной актрисой по натуре... Она же вообще страшно талантливая: вкус изумительный, фантазия, творческое воображение!