На Среднем Дону
Шрифт:
Раич не спал уже несколько ночей, поэтому ничуть не удивился стуку: он успел уже все обдумать и ждал его. Он ждал его, пожалуй, с той самой ночи, когда вышел на шорох и нашел под дверью газету «Известия» и тут же на душной веранде при свете итальянской сигареты прочитал Указ Верховного Совета СССР о награждении сына золотой медалью Героя и орденом Ленина. Газета и сейчас лежит в сарае за стропилами. Стоит поднять руку, и он достанет ее. Еще в ту ночь он понял, что судьба его решена. Финал был пока далеким и смутным — немцы штурмовали Кавказ, вышли к Волге, — однако в неизбежности его, финала, он
Теперь ничего этого не было. Даже если и скроется он, жизнь придется доживать в волчьем одиночестве. Старший сын, боль его, потерян для него навсегда. Жизнь разъединила их давно. А теперь и смерть свою руку приложила.
Лоб Раича перерезала глубокая извилистая складка, бледное лицо его приняло какое-то горестно-грустное, решительное, даже вызывающее выражение. Всегда холодно-вежливый и язвительно-насмешливый, маска, какой он закрывался от людей, оттолкнула от него и сына. Когда заметил, попытался восстановить родительский авторитет окриком. Дело дошло до омерзительной крайности: в раздражении он не сдержался и ударил сына по лицу. Первый раз в жизни! Толик тогда убежал. Жена нашла его уже в вагоне. В переполненном купе она упала перед ним на колени, умоляла вернуться, обещая, что отец никогда больше не тронет его. Толик вернулся. Но с тех пор отец стал ему совершенно чужим. Дети хотят видеть в родителях людей сильных, мужественных, справедливых. Постоянные толки дома о деньгах, честолюбии и довольстве еще больше отделили их. Война как раз и явилась тем испытанием, которое должно было сблизить их, но он не выдержал этого испытания. Можно сослаться на обстоятельства, но кого эти ссылки могут убедить. Война создает обстоятельства, одинаково трудные для всех.
Раич закашлялся от табачного дыма, зажег новую сигарету… Глаза его застыли словно бы в изумлении перед открывшимся видением надвигавшегося на него, перед тем, что сторожило его там за дверью, где каменно поскрипывают стиснутые морозом ступеньки крыльца под ногами.
Стук повторился. Раич стянул со спинки стула домашнюю куртку из грубой верблюжьей шерсти. Что-то тяжелое в обвисшем кармане куртки больно ударило его по бедру. Желчное вытянутое лицо озарила внезапная догадка: «Боже! Как же я забыл про это!»
К вискам с шумом прихлынула кровь, частые удары сердца сбили дыхание.
«Каждый должен хоть что-то же сделать! Хоть что-то!» — лихорадочно мелькнула мысль и угасла. Тупой удар толкнул его на стенку, переломил в поясе. Раич судорожно впился пальцами в грудь: «Зачем? Зачем?» — все кричало теперь в нем. Что-то вспыхнуло в мозгу слепяще и ярко, и в этом режущем свете он увидел мальчика в белой рубашечке и со светлыми кудряшками над ясным лбом, который радостно жмурится на крылечке и вздрагивает от тепла и свежести мокрых кустов сирени в саду. Увидел себя.
Роняя стулья и цепляясь за стену, Раич медленно падал. Последнее, что отпечаталось в его мозгу, — морозный пар над полом и большие круглые заснеженные валенки у порога…
С утра поток войск усилился. Снег на улице размалывали гусеницы, взрывали копыта коней артиллерийских
— Здорово, тетушки! — затрагивали молодых баб проходившие солдаты. На задубевших от мороза лицах кипенно вспыхивали зубы, рвались клубочки пара. — Как насчет молочка?
— Немец-то вчера убег от вас!
— Это мы живо хвост оттопчем ему!
— Главное — курсак набить, пообедать!
— Эва дело. Заходи в хату — чем бог послал!
— Заходи и товарища заводи!
— Только уж гоните его подальше!
Из сизых раздерганных туч вынырнули немецкие самолеты, кинули несколько бомб. Одна упала прямо на дорогу на бугре — убило троих, двоих ранило. Остальные испятнили черными кругами снег в степи. Солдаты зачастили по самолетам из винтовок, автоматов. Прямо из башни танка заливисто лаял пулемет.
За полдень тучи разметало совсем. Проглянула небесная лазурь. Из логов дохнуло оттепелью, запахло весной. Из колонны танков на улице хутора вылупился один, разбил крутой сугроб у палисадника Казанцевых, стал. Из кучи сверху сиганул солдат, проваливаясь в снег, выскочил на утоптанную дорожку, кинулся в дом.
— Бабоньки, а ить это Андрюха! — сказала Варвара Лещенкова, пригляделась повнимательнее, поддернула концы голубого полушалка.
Через полчаса весь хутор знал уже: младший Казанцев, проходя с частью, забежал домой.
Несмотря на поздний час, мать стряпалась у печи. За столом сидели солдаты, ели разварную картошку, пили чай. Полушубки, шинели кучей свалены на кровати, в углах у двери и печки — карабины, автоматы.
В печи выстрелил хворост, к ногам матери выкатился уголек.
Широкие крылья носа Андрея шевельнулись, хватил поглубже запах родных хмелин. В горле запершило, кашлянул, задохнулся:
— Мама….
Ухват стукнулся об пол, бугристые черные ладони упали на передник, из-под платка кольнул недоверчиво-радостный взгляд, от какого враз отмякло сердце и глаза затуманились.
— Андрюшенька, кровинушка! — подняла руки, лицо мелко-мелко затряслось, ткнулась сыну в мерзлый полушубок.
Солдаты за столом переглянулись: вот так случай, мол.
Из горницы бурей налетела Шура, прыгнула на шею, повисла, отскочила назад.
— Ой, да какой же ты! — блеснула черными смородинными глазами, снова повисла на шее. — Братушка!.. Братушка!.. Пахнет от тебя чем, чужим чем-то.
За полушубок сзади дергал и хныкал оставленный без внимания Петька.
— Андрюска! Андрюска!..
Андрей подхватил его на руки, поднял к потолку.
— Вырос ты как!..
— Господи, да как же это я, — мать бестолково всплеснула руками, забегала по кухне: — Чем же тебя…
Солдаты за столом потеснились. Один потянулся к мешку, достал из него флягу.
— Садись, парень. Не всякого война через свой дом проводит.
— Батя где?
Шура кинулась в горницу — за год выросла, плечи округлились, кофточку топырили бугорки: невеста. Выскочила в шубейке, платок в руках.
— Я зараз! — хлопнула дверью и, прыгая в негнущихся валенках через сугробы, пробежала мимо окна.