Намерение!
Шрифт:
Квартира находилась в самом центре города. Большая, меблированная богато, но с поразительным безвкусием. Массивные турецкие люстры, рамы-рококо из золоченого алебастра, тяжелые портьеры – все подобрано с исключительной китчевостью. В квартире нам нельзя было трогать ничего чужого. Я чувствовал себя как в зоне боевых действий, где в любую минуту можно наступить на мину – разбить вазу, поцарапать побелку, опрокинуть комнатную пальму или еще что-нибудь этакое. Я поинтересовался у Гагарина, кто этот богатенький буратино. Выяснилось, это был предприниматель корнями из Армении с пышной кроной финансово-криминальных связей во Львове.
Гагарин познакомился с армянином тут, на ночной смене в «Открытом». В один дождливый вечер в кафе зашел сухонький армянин в дорогом пальто и с золотой фиксой, и Гагарин почувствовал к нему определенный интерес. Армянин полюбопытствовал, куда девался бандитский бар, в котором он бывал в молодости. Продавца из книжного где-то черти носили, так что Гагарин решил малость поиграть в консультанта. Юра обрисовал армянину ситуацию с бандитским баром, с московским вкладчиком и современным книжным рынком. Притирка закончилась на том, что армянин купил восьмитомник Драйзера за 140 гривен и перешел в кафе культурненько обмыть покупку.
Гагарин всегда находил общий язык с такими беспонтовыми дядьками. Я, например, не представляю, о чем бы мог разговаривать с каким-то армянином, да еще из криминального мира.
14Это было чертой Гагарина – выходить на правильных людей в правильное время. Может быть, армянина настолько поразила покупка, которую он только что совершил, что он решил угостить Гагарина коньяком.
Его дегустацию они провели прямо в кафе, в полпервого ночи, на первом ярусе, за барной стойкой, у всех на глазах. Когда рядом не было никого
Едва они с армянином сошлись поближе за бутылочкой «Арарата», как тот раскрыл Гагарину тайну своего имени – Акоп, а потом и фамилии – Аладжаджян. Между второй и третьей рюмками коньяка (почему-то они пили коньяк рюмками и залпом, как водку) Акоп рассказал, что он никогда раньше не уважал свою родину, не знал значения ни имени своего, ни фамилии и говорил преимущественно по-русски. А кроме того, он занимался определенного рода бизнесом, не оставлявшим надежд на спасение души. Было у Акопа все – бабло и бухло, быки и телки, «шестерки» и «девятки». Но, как говорится, что имеет начало, то имеет и конец. Пришли орлики и по Акопову душу.
Оказавшись в безнадеге, пошел Акоп в церковь на службу. Церковь была греко-католической, но это значения не имело – Акоп тогда хотел просто помолиться и попросить у Господа утешения. И молодой священник, который правил службу, неожиданно «заговорил на языках» – начал молиться на староармянском. Никто не понимал, о чем речь, поскольку слова молитвы были адресованы только Акопу. Их было немного, но их было достаточно. Последнюю фразу, которую промолвил молодой священник, Акоп перевел Гагарину: «Слюшай голас Вэчнасти!»
Выяснилось, что имя «Акоп» означало «хранимый Богом», что армянин истолковал так: Господь оберегал его от большого зла, попуская делать меньшее, но когда терпение Его исчерпалось, Он ниспослал Акопу затруднения и безнадегу. Однако Акоп, пойдя за Голосом, сумел реализовать свою фамилию, которая переводится так: «Божественное рождение человека».
Армянин выложил на кассу деньги за очередную бутылку и пояснил Юре, что по милости Господней все волнения временно поутихли, и теперь он собирается поехать на несколько недель к себе на родину – в монастыри, к святым чернецам. И ему как раз нужен порядочный человек, который бы мог приглядеть за квартирой. Полить вазоны, например, погреметь кастрюлями, пошуметь, переночевать – словом, создать впечатление, будто в доме кто-то живет. Для большей ясности Акоп добавил, что может Гагарину за это заплатить. Гагарин, молниеносно врубившись, сколько будет два плюс два с процентами, от денег отказался, однако спросил, а может ли Акоп довериться ему, Юре по прозвищу Гагарин, насчет третьего человека, такого же богорожденного и богохранимого (имея в виду меня). Акоп не возражал.
Закончилось все тем, что армянин ушел из кафе где-то около четырех, забыв на высоком табурете возле стойки пакет с творчеством Драйзера.
На следующее утро Гагарин, особо не рассчитывая на то, что его припомнят, заглянул вместе с забытыми книгами по указанному адресу. Это оказалось буквально на соседней улице. Армянин паковал чемоданы. Ему было не по себе с бодуна, но он все помнил, даже Драйзера, судя по тяжелому взгляду, которым встретил принесенный пакет. Акоп мало вдавался в детали, предупредил только, чтобы не впускали в дом женщин, которые будут стоять под дверью и убеждать, что они – Акоповы дочери, сестры, подруги или матери.
Мы с Гагариным посоветовались и решили, что на диванах спать небезопасно. Слишком дорогой выглядела их пергаментная обшивка, и слишком легко можно было ее непоправимо повредить. Поэтому стелились на полу – и безопаснее, и для осанки хорошо. Пол был с подогревом, что меня впечатлило в этой квартире больше всего.
Когда квартирный вопрос разрешился таким чудесным образом, нам стало проще. У Акопа было круглосуточное водоснабжение. Отныне при встрече с Гоцей я мог не комплексовать по поводу немытой головы или зачерствелых носков. Жизнь, что называется, налаживалась.В этот конкретный октябрьский вечер, когда в «Открытом кафе» гуляли день рождения Эдаса, сразу по окончании смены я почувствовал, что совсем не хочу идти домой, а хочу наоборот – гулять и веселиться. Хочу добыть себе Гоцу Дралу. 15
Было бы интересно посмотреть на нас со стороны. Я заметил, что из меня бы вышел неплохой вор. Ловкий, осторожный, бессовестный, не склонный наступать на те же грабли дважды. Словно огонь, который обжигает собственной дерзостью и умом. Моя тактика по завоеванию женского сердца напоминала сюжет киднепинга: по-змеиному, дурманно, пуская в глаза дым, прячась за зеркалами…
(Впрочем, с такой самооценкой – по-змеиному, ха-ха, дурманно – великих ограблений не совершить. Таких, как я, ловят на колхозном поле с ведром картошки.)
Гоца Драла виделась мне соперником. У нее был разум криминалиста-аналитика, тонкого знатока предмета своей заинтересованности. Она проникала, как вода, во все стыки и скважины, заранее просчитывала мои слова, мою логику. Она – преследователь, который без сожалений может посвятить всю жизнь погоне за целью. С одинаковым успехом охотится днем и ночью. Я боялся ее, ибо знал, что мои маски для нее ничто – повод для насмешек.
В тот вечер случилось так, что две дороги, которые лежали на разных склонах горы, привели нас на общую вершину. Я позволил поймать себя на краже охотника, который согласился, чтобы его украл зверь – и вот, охотник украден, а зверь добыт. Брачные игры мангуста и кобры.Как говорил старый мудрый Чжуан Цзы из книжного отдела, чьи размышления в зеленом переплете стояли на третьей полке сверху в средней секции, кгм-кгм, «Первый шаг к мудрости Дао – это ухватить тигра за яйца». Второй шаг к мудрости Дао – нет, не понять, что тобой руководило, а уяснить: отпускать тигра или нет?
Мы столкнулись возле туалета – я выходил, ей не терпелось войти. Может, какой-то секретный луч умышленно проецировал на нас идиотские ситуации вроде этой, когда надо мимикой передать что-то гораздо большее, чем простое удивление от встречи возле уборной.
Гоца повела себя опытнее – дернув меня за воротник, притянула мою голову к своим губам и прокричала сквозь музыку: «Там наверху! Есть мой столик! Я сейчас приду!» Прохладная рука, легкая и извилистая, соскользнула с моей шеи, и Гоца, оставив шлейф аромата уже узнаваемых духов, исчезла в туалете. Единственное, что могло меня в этот момент волновать, – не забыл ли я спустить после себя воду.
Поднявшись по ступенькам на балкон, я увидел на угловом столике ее киргизскую шерстяную сумочку – слишком стильную вещь, чтобы оставлять вот так без надзора. Ах, святая наивность. У нас тут уже несколько косметичек пропало, продавцы даже пробовали ловить вора на живца, но безуспешно.
16Гоца вернулась жизнерадостная, с освеженной косметикой. Слегка подведенные ресницы, натурального цвета помада, чуть-чуть теней. Такой стиль называется «совсем незаметно». Но у Гоцы это получалось очень по-европейски – так, наверное, это делают модницы-берлинки или молодые парижанки. И этот аромат… м-м-м, аромат, который отныне будет преследовать меня, наверное, еще упрямее, чем его хозяйка.
«Хе-хе, – я мысленно потирал руки, раскусив ее макияж, – знаем ваши штучки!» В кафе было сколько угодно случаев понаблюдать за официантками, так что азы боевой раскраски я, считай, освоил.
Ее глаза блестели, раздраженные табачным дымом. Гоца прикуривала сигарету от сигареты.
– Ты не голодный? – поинтересовалась она, и если и можно было меня чем-нибудь застать врасплох, то именно этим. Я расчувствовался от такой заботы и, хотя был голоден как волк, почему-то отрицательно замотал головой:
– Я там… на кухне… нам давали…
– Тогда пошли потанцуем! – сказала она и, взяв меня за руку, потянула вниз, где бесились. И снова меня обставили! В последний раз я танцевал тогда, когда крутил истории со всякими олями вишенками в Медных Буках, под техно а-ля «Scooter» или «Фантом-2».
По телу снова прокатилась горячая волна и ударила в мягкие точки под коленями, аж подогнулись ноги. Везде лежали сухие листья, принесенные Ежом и его друзьями, а на квадратных столиках стояли маленькие «вечные» свечечки. Ебашил нечеловеческий IDM, игольчатый и глубокий, с присвистами и пустотами. Только мы вышли на майданчик, где можно было танцевать, как музыкальные ритмы обеднели, словно из-под камня разбежались сороконожки. Замелькал стробоскоп, болезненно ударяя по глазам: смена диджеев. Я увидел, как мэн по прозвищу Ганс покидает пульт, передавая эстафету Ежу, мэтру львовского minimal.
Гоца, не дожидаясь меня, поскакала мелким дрыгом, как писал классик, на глазах у изумленной публики. Это была часть нашего тайного преследования, так что если я хотел в самом деле того, чего хотел – а мудрый Чжуан Цзы недаром сравнивал такие желания с нераскуренным «косяком» маньчжурской сортовой, – значит,
Музыка ритма не предала – он оставался достаточно подводным, однако сменили темп танцоры. Влюбленные пары пошли на склейку, словно коагулирующие эритроциты, как это описано в «Биологии» К. Вилли, которая стояла в верхнем ряду возле окна и которую у нас украла известно кто (мы тебя знаем!).
Гоца уверенно обвила мою шею руками, мои же руки обняли ее чуть-чуть, за талию. Когда я касался ее стана, меня наполняло ощущение невесомости, словно это была не девушка, а фантом.
Она была моего роста, может, чуть ниже. Мне еще не приходилось иметь дела с высокими девицами, но это было приятно и удобно. К тому же я почувствовал, какая она на самом деле тоненькая, эта Гоца… Гоценька? Или как ее нежно назвать?
– Ты такая… складная! – проорал я сквозь музыку. При ней чувствовал себя, будто мелю чепуху, ни в склад, ни в лад.
– ЧТО? – кричит она и, чтобы лучше слышать, прислоняется ко мне грудью.
Я мотаю головой, мол, ничего важного. Она смотрит мне в лицо, у нее удивительно правильная физиогномика. «По-настоящему красивая, – думаю я, – еще таких не встречал. Как ни крути, со всех сторон красивая и приятная».
– Пошли ко мне! – кричит она, когда музон снова делается groovy. – Малость отдохнем и вернемся! Зависнем тут на всю ночь, о’кей? К четырем должен прийти мой товарищ! Тоже будет вести сет!
Я снову киваю головой, мы размыкаем объятия, и
(время меняет кривизну)
Гоца побежала за сумкой. За дверью в бар в такт музыке колбасился Гагарин. Не прекращая ритмично кивать подбородком, он подал из-под стойки мою куртку. Пусть не держит на меня зла, что говорю за глаза, но из-за мимики он напоминал предмет кафешного интерьера. Например, табуретку.
18Хотя тишина улицы была оглушительной по сравнению с децибеллами minimal house, завязывать разговор не хотелось. Даже не хотелось делать вид, что мне не хочется говорить из-за нечеловеческой усталости. Это хорошо, что мы так почувствовали друг друга. Она меня.
Идти было недалеко. Ее ателье помещалось в подвале. За время страданий в кафешном андеграунде меня от подземелий пробирала оскома. Однако нора Гоцы произвела позитивное впечатление, едва я переступил порог. Воздух тут был сухой и горячий, что для львовских подвалов большая редкость. Современная система акклиматизации, не иначе. Вслед за Гоцей я прошел по длинному белому коридору с низким потолком. Под стеной в коридоре стояла Гоцина обувь – сапожки, туфли, кроссовки, мокасины, тапочки, какие-то котурны и тэ дэ. На жест хозяйки я сменил обувь на предложенные шлепанцы, замечу, твердые и холодные. Пол был, к сожалению, без подогрева, зато с веселым узором.
– Сама выкладывала, – похвасталась Гоца. – Смальта. Это Кетцалькоатль.
Я сделал вид, будто каждый день мудохаюсь если не со смальтой, то с целкокатлем. Стараясь не наступать на выложенную из цветного стекла змейку, пошел за Гоцей дальше.Большой белый зал с подвесным потолком и каменным полом. Как минимум пять источников неяркого света галерейного типа. Гоца что-то включила, и засияли рампы над фотографиями вдоль стены. На фотографиях – сплошь она. На улице. В шляпе. В окне. Смотрит через плечо. Тут в пижаме. Там позирует с мужским пиджаком через плечо. Вот портрет в анфас, приоткрытый рот, такое впечатление, будто ей шестнадцать. Обманчиво простая фотография. Такие входят в историю.
Меня растрогал один этюд в монохроме. Гоца сидит на постели, едва прикрытая простыней, и плачет. Зачарованно я переводил взгляд с обнаженной груди, что попала в кадр, на перекошенный горечью рот, такой же эротизированный, как и грудь. На смятые простыни из окна падает пергаментный луч. Мощная фотка, в чем-то даже злая. Чувствую укол ревности, сообразив, какие непростые отношения объединяли ее и фотографа. Я тут, а они там. Два мира.
– Это работы Гуго Ломова. Не слышал о нем?
Я уловил это как Гуголомоа, заслуженный художник республики Тонга, туда ему и дорога.
– Довольно известный в Штатах. Тоже канадец. Из Квебека. Иди уже сюда, на меня еще наглядишься. Покажу, как я рисую.
19Когда в наш первый вечер я узнал от Гоцы, что существует такая штука, как абстрактная живопись, пришлось ею заинтересоваться, чтобы не свалять дурака. Поэтому примерно, как эта живопись выглядит, я уже знал. К нам в книжный отдел привозили альбомы Кандинского, Пауля Клее, Макса Эрнста. Тоска, что тут говорить, я такого не воспринимаю.
Поэтому ставлю пятьдесят на пятьдесят – моя необразованность плюс ее Мастерство. Это было в самом деле нечто.
– Как тебе вообще удается такое делать? – спросил я прежде всего, пытаясь сопоставить Гоцу и ее работы. Такую вот девчонку и такие вот… штуки. Получалось одно слово: невозможно. Не-воз-мож-но. «Все, она моя», – только и крутилось в голове.
– Не скажу. О таком не спрашивают. Могу, да и все… Это я умышленно на большом формате пробовала. Хотела знать, смогу ли писать щеткой для побелки.
Сперва на полотне я видел только похожую на иероглиф закорючку. Неожиданно что-то во мне перестроилось, и на картине появился старый китаец-крестьянин в треугольном головном уборе – он вытягивал из моря невод. Такая ошеломляющая простота – черное и белое. Всего один порывистый поворот кисти – и появляется целый мир. Impossible!
– А теперь сравни с этой, это уже акварель. Что ты тут видишь?
О, это было нечто совсем иное. Страница альбома, который Гоца подняла с журнального столика рядом.
– Вот тут вроде такая долина, бледно-серая, тут идут дожди над холмами, а там скалы темнеют. И ночь на горизонте. Красиво, очень красиво. Ты смотри, как интересно!
– А если так? – Гоца повернула рисунок на 90 градусов.
– А так… Вах-вах-вах! Какой арол! Какой птыца гордый!
– Само получается. Это у меня был критический период. Не тот, что ты подумал. Кое-кто меня очень оскорбил… да, оскорбил. Видишь, все черное, растекается. И у нас тоже тогда все разваливалось…
Не вдаваясь в детали, Гоца закрыла альбом, и мы перешли к другой картине, уже в цвете. Я увидел какие-то водяные волны синего и желтого. В перспективе получался скалистый пляж под густо-синим небом. Очень уютная, погожая картина.– Это я сначала пробовала что-то импровизировать с украинским флагом. Но не вышло, и я закрыла работу стеклом. Так гораздо лучше. А эти работы, – повела она дальше, к картинам более привычного для меня размера, – эти делаются одним ударом.
– Как в кунг-фу? – уточнил я, впитывая в себя что-то совершенно непонятное, но в высшей степени оригинальное.
– Да. Сперва накладываю краску. Потом один удар мастихином – и готова картина. Если нужно больше трех ударов, значит, ты не мастер. Приглядись. Видишь, сколько мелких деталей? Такое невозможно подделать. Оно само – или выходит, или нет.
Я пораженно молчал и больше ничего не говорил, лишь пытался запомнить это богатство нюансов форм и цвета.
– Поэтому… – Гоца вытащила пачку сигарет и предложила мне. Я с благодарностью принял угощение. – …Тут можно курить, есть вентиляция… Поэтому я лично считаю, что каждый, кому нужно больше трех ударов, – не мастер.
– А ты мастер? – поинтересовался я.
– Ты же сам видишь, – без ложной скромности ответила она, и, черт возьми, в эту минуту я поверил: Гоца – большой мастер.
Гоца выключила часть светильников. Мы сели в глубокие ротанговые кресла в углу галереи. Журнальный столик, наполовину из стекла, наполовину тоже из ротанга, заваленный слайдами и нарезанными кадрами пленки, выглядел мило. Скрипучие кресла были застелены подушками, и сидеть на них было удивительно удобно. Гоца развернула свое кресло ко мне в профиль. Так ей не нужно было каждый раз наклоняться к пепельнице на столике – лишь протяни руку и стряхивай. Я сделал то же самое, развернувшись лицом в противоположный угол, – наши взгляды вновь были направлены параллельно. Над нами горела небольшая лампочка, спокойный тихий свет. Перед глазами оказалась прекрасная позитивная абстракция, брызги пшенично-рыжего, сплетенные в подобие расступившихся волн. Неужели правда можно творить шедевры с такой легкостью? Сколько – два, три взмаха?
– Это примерно то же самое. Удар кистью с тушью, удар кистью с водой. Этого достаточно. Называется «Бесконечность момента».
– Умеешь читать мысли? – пошутил я. Она усмехнулась, довольная.
– Самые лучшие художники Возрождения – всего лишь ремесленники, таково мое субъективное мнение. Импрессионисты – тоже ремесленники. Они перерисовывали, как машины, как фотоаппараты. Абстракционисты, кубисты – уже живее. Но тоже, с другой стороны – скованно, бедно… Нет полета. Суходрочка, извини за выражение. Но что поделаешь? Мне известно, как это – если пробовать сделать это дело насухо, – тут я не совсем понял, на что она намекнула.
Гоца продолжала:
– Три удара – этого довольно, чтобы видно было, кто ты и где ты. Я не говорю, что ударов должно быть непременно три, я числами не увлекаюсь. Картина должна тебя вести. А ты должен быть легким на подъем, если хочешь зайти далеко. Как исключение из техники трех ударов я признаю еще три удара воображения. Это когда ты сделал три штриха и увидел, что они могут заменить один. Тогда ты еще делаешь три удара, и еще три. И получаешь утроенную композицию. Первый удар – откровение. Второй – подтверждение. А третий – движение дальше…