Наша тайная слава (сборник)
Шрифт:
Обычно я пускаю в ход все свое коварство, чтобы задержать ее подольше, потому что, когда она уйдет, у меня не будет случая переброситься словом с живой душой до следующего четверга. Но сегодня после полудня придет наконец на чаепитие эта барышня — Луиза.
Она хочет, чтобы я сообщил ей, куда можно сходить в квартале, какие тут есть достопримечательности — все, что может знать старожил этого берега. Я не тороплю события, подпускаю ее к себе, как приручают воробья; держусь учтиво, но отстраненно, будто скрываю ужасные тайны за своими дверьми. Едва усевшись, она догадывается о необъятности моей берлоги и удивляется, что я живу тут один. Сразу же определяет меня на роль почтенного старца, много пожившего и достойного уважения, а себе отводит роль юной девушки на выданье, которой надо всему научиться. Решительно, эта малышка хорошо воспитана, но сам я не уверен, что хочу корчить из себя мудреца, готового поделиться опытом. Какой же актер хочет закончить жизнь в шкуре суфлера? И какая инженю нуждается в том, чтобы узнать про ловушки, в которые попадет? Кроме моего отца с его наукой, я не признавал
— Благодаря всего лишь запаху размоченной в чае мадленки можно написать тысячи страниц и отправиться на поиски утраченного времени…
Ей ни о чем не говорит этот отсыл к Прусту, но она выходит из положения, назвав меня поэтом. А ведь я и в самом деле был им, по-своему, — сочинял свои александрины из редких эссенций, рифмовал благоухания и в конце концов исчерпал все фигуры стиля. Смешивая перец с корицей, я получил оксюморон; добавив штришок мяты к орхидее — гиперболу. А сколько метафор, сколько образов были внушены утонченным осмосом ароматов? Я знал, что ваниль, смешанная с амброй, добавит нотку меланхолии, что любая красная ягода — малина, вишня, смородина — в сочетании с производными от гераниола пробудит детские воспоминания и что ничто лучше не напомнит звездное небо, чем фиалка, затерянная среди королевского папоротника.
Наше первое свидание продлилось до наступления вечера. Я не допустил ошибки, не искал десять поводов увидеться снова. Мне ведь еще помнятся эти богатые и стареющие женщины, которые пытались меня соблазнить в те времена, когда большие парфюмерные дома носились со мной, как с вундеркиндом. Еще привлекательные, породистые, но патетичные из-за того, что слишком хотели изображать из себя роковых красавиц в возрасте, когда уже балуют своих внуков. Немного чересчур накрашенные, подчеркнуто элегантные, вечно ничем не занятые и готовые на все, лишь бы стать необходимыми, они беспрестанно ловили искорку желания, которое могли бы заронить во мне. Сегодня мне удалось не повторить их ошибок, я по-прежнему придерживался своей стратегии и вел себя как вельможа, замкнувшийся в башне из слоновой кости. Собственно, она сама решила в следующий раз принести абрикосовый пирог к «Дарджилингу». После ее ухода я чувствую себя опустошенным из-за усилий выглядеть любезным, чуточку отстраненным господином, тогда как на самом деле я во всех подробностях изучал малейший изгиб ее тела. Мои пальцы все еще дрожат после того, как я пожал ее руку, а гостиная больше, чем когда бы то ни было, похожа на палату умирающего.
Мне вдруг хочется успокоить себя насчет того, кем я был так долго — волшебником, который всякий раз, представляя свою новую работу, вызывал столпотворение на Елисейских Полях. Я перетряхиваю ящики и нахожу забытые флаконы с почти выдохшимися духами, но мне довольно открыть «Шарм» — и мои пятидесятые годы разом возвращаются ко мне. Всего одна капелька на моем запястье — и тысячи женщин окружают меня и прославляют. Гордые и элегантные, все звезды. В превосходных нарядах, под которыми я воображаю их нагими и уже обращенными к Новому Свету, тому, что поглотит нашу старушку Европу. Мэрилин Монро сказала про «Шарм», что он пахнет сладко, как грех. Его доминирующей нотой была тинктура мускуса в сочетании с ветивером, слегка подчеркнутым нюансом апельсина. Сегодня это классика, которую девушки хотят заполучить, став женщинами. Каждые три-четыре года новая рекламная кампания вновь выводит его на сцену. Но самая прекрасная дань признательности — это мои клиентки, почитающие мой «Шарм» своей кожей, мои живые цветы, мои пьянящие посланницы, моиатласные футляры, мои благоуханные пейзажи, одновременно музы и творения. Когда одна из них невзначай задевает меня на улице, у меня возникает ощущение, будто я овладел ею — на время вздоха.
Каждое утро я, как старый привратник, подстерегаю миг, когда Луиза пройдет через мою лестничную площадку. Там, где другой прижался бы ухом к своей двери, мне достаточно втянуть в себя след ее прохода по лестнице. Она душится какой-то туалетной водой с эссенцией бергамота, которую считает свежей и бодрящей, но это все равно что орхидея, принявшая себя за герань. Кожа Луизы приходит в противоречие с любой кисловатой доминантой, она требует, скорее, какого-то травяного и маслянистого оттенка. Я видел мало женщин, которые умели бы сразу попасть в цель. Часто их выбор кажется им любовью с первого взгляда, хотя это была всего лишь неудачная встреча. Я уже давно научился подбирать им спутника жизни; может быть, они и изменят своему мужу, но моим духам — никогда.
Этим утром я снова буду играть роль посредника.
Моей первой мыслью было заглянуть в косметический отдел большого универсального магазина, я был даже готов удивиться какой-нибудь находке. За двадцать последних лет я был не слишком внимателен к эволюции в моей области, я от нее даже надменно отвернулся, словно говоря
Луиза спускается по лестнице в своем белом платьице со скошенным подолом. Она в нем словно Диана-охотница.
— Здравствуйте, мсье Пьер. Я иду в газетный киоск, вам что-нибудь нужно?
— У меня кое-что есть для вас.
Я протягиваю ей флакон. Ничего особенно сложного: безусловная нотка пчелиного воска и малая толика ацетата бензила, чтобы перекликаться с иланг-илангом. Это вернуло меня к станку. Как забыть пятьдесят лет ремесла? Бедное дитя, она ничего не понимает! В нескольких словах пытаюсь подвести итог жизни, наполненной алхимией и усердием. Она все еще ничего не понимает, но нюхает.
Готово дело, она смотрит на меня уже по-другому.
Я старик, у меня ломит поясницу и плохо со зрением, но на одно слишком короткое мгновение я стал в ее глазах исключительным, могучим и прекрасным.
В последующие дни она душится только моими духами, их аромат все еще витает на лестнице. Стойкость эссенций — сработано по старинке. Что об этом думает ее дружок? В конце концов, может, он и хороший парень, но откуда ему знать, что ей идет? Как и все остальные, если ему захочется сделать ей подарок, он попросит у продавщицы что-нибудь с приятным запахом. А для меня это было страстью, некоей миссией. Моими духами душились королевы и работницы, все, кто искал свой собственный аромат через мои труды. Скольких женщин я прославил? Сколько мужчин погибли при одном их приближении? Некоторые меня отблагодарили, отдавшись мне. Я вас любил и все еще люблю, но разве кто-нибудь узнает, до какой степени?
Сострадало ли когда-нибудь человечество слабеющему старику? Сегодня утром в мою дверь буквально вломились. Парочка журналистов, пишущих в четыре руки большую книгу о духах, которая должна выйти к праздникам; потом ее положат на журнальный столик, чтобы никогда больше туда не заглядывать. Почти все мои исторические собратья умерли, так что мое участие в их труде должно стать, по их словам, своего рода гарантией достоверности. Мужу лет сорок, пресыщенный, говорит высокомерно, как человек, знающий свою тему. Ему подавай даты, факты, отзывы, хронологию, так что моя память, привыкшая нестись, закусив удила, словно взбесившаяся лошадь, была вынуждена перейти на шаг и бить копытом от нетерпения. Сделав отступление, которое казалось мне гораздо более поучительным, чем никому не интересные подробности, я даже удостоился призыва к порядку от этого господина, который подверг сомнению правдивость моего рассказа. Его снисходительная улыбка словно говорила: Это происходило совсем не так, но, учитывая ваш возраст, неточность вполне извинительна. Вот паскудник! Даеще и вонючка! Утверждая, что жасмин в моду ввела писательница Колетт, он забыл, сколько денег потратил Наполеон, чтобы доставить его из садов Грасса в угоду Жозефине Богарне! Еще один, кто ничего не понял ни в самой идее прошлого, ни как его пытаются благонамеренно выкопать из могилы! Его жена, задавая свои довольно острые вопросы, все-таки умела выслушивать невысказанное, замечала многоточия и позволяла мне блуждать по окольным путям. Так что я подождал, пока ее муж не скроется в туалете, чтобы перейти наконец к серьезному разговору.
— Вы ведь изменяете ему, верно?
— Простите?
— Вы изменяете своему мужу. Это не вопрос, а утверждение.
Она что-то возмущено бормочет, краснеет от стыда. Божественно смущение неверной жены!
— Вы были в объятиях любовника всего несколько часов назад.
— Как вы можете позволять себе такое!
— Вы душитесь «Шанель» номер пять, но на вас остался также след лосьона после бритья превосходного состава, и чувствуется легкий дымок гаванской сигары, совсем свежий. Ваш муж не курит и мажет себе физиономию каким-то дешевым гелем. Мне, вообще-то, не нравится видеть мужчину рогоносцем, но для вашего мужа я сделаю исключение.