Неверия
Шрифт:
Жека почувствовал в себе какую-то пустоту, потерю чего-то важного в своей жизни и эта пустота, овладев им, наполнилась гнетущей тоской. А тоска, будто глыба, огромная и тяжёлая, придавила и не отпускала его из-под себя. Зотов, раздавленный её, ничего не желал и никуда не хотел идти.
С утра он залёг на диван и предался своим грустным размышлениям. Он вспомнил, как в десятом классе, перед женским праздником, взял у матери из набора флакончик духов и решил, что подарит его в этот день Вере Капитоновой.
…Обычно перед этим праздником ребята в их классе
Жека поглядывал в сторону Веры, наблюдая за церемониями подношений, предназначенных ей подарков, и только крепче сжимал в кармане флакончик духов, не решаясь его подарить. Не хватило ему решимости и на переменках, и после занятий. Так прошёл день, в конце которого Жека проклинал себя в душе за собственное бессилие…
А сейчас, когда он вспомнил, как вчера так же сжимал в кармане пальто оригинальную матрёшку, которую собирался подарить Вере, но так и не подарил, то стал себе до того противен, что почти застонал от злости… Он отправился в прихожую, где порывшись в карманах пальто, достал пачку сигарет и ту самую матрёшку, теперь такую ненавистную, как и он сам себе.
Матрёшка представляла собой краснощекого попкаря с автоматом «Калашникова» в руках, с шапкой-ушанкой на голове и в белом полушубке с красными погонами внутренних войск.
Совсем недавно эта игрушка казалась Зотову забавной и смешной, а сейчас Жека сжимал матрёшку-попкаря жилистой рукой и был готов раздавить её, уничтожить… Но игрушка не поддавалась и Жека от отчаяния швырнул её с протяжным воплем. Она ударилась об стенку, треснула от удара и разлетелась по комнате.
Он постоял какое-то время, размышляя, а потом закурил. После перекура Жека успокоился и начал собирать разлетевшуюся на части матрёшку. Попкарь раскололся на три части, а вот все остальные матрёшки, поменьше, уцелели. Внутри краснощекого попкаря находился тюремный охранник в черном полушубке с синими милицейскими погонами и со связкой ключей в руках.
Жека повертел охранника, разглядывая его и соображаю, как ему следует с ним поступить: попытаться раздавить или разбить об стену… И тут он обратил внимание на то, что никогда прежде не замечал: связка ключей у перевернутого охранника, если присмотреться, превращалась в буквы и отчетливо читалась как аббревиатура его родной страны. Жеку удивила больше не сама надпись, а то, что он не сумел ещё раньше разгадать этот фокус со связкой ключей.
– Идиот! – произнёс он, имею в виду себя, а не матрёшку в виде охранника с усами, как у известного исторического тирана. – А ещё хотел подарить этого истукана с такой надписью…
Он пошёл в ванную комнату и, достав молоток, расколотил там попкаря и всех уцелевших матрёшек на мелкие части, обернул всё это газетой и выкинул
Остаток краткосрочного отпуска Жека провёл на диване с тоскующим видом, и только необходимость обязательного возвращения в Найбу вывела его из этой душевной комы.
Мать почуяла сердцем, что с Жекой случилась, если не любовная трагедия, то уж наверняка печальная история неразделённой любви. И хотя она знала о существовании такой девушки, как Вера Капитонова, но могла только предполагать, кто является причиной его несчастной любви. И поглядывая на расстроенного сына, не выдержала и сказала:
– Она, сынок, для тебя не подходит… – и, продолжая заниматься своими делами, говорила уже из другой комнаты. – Тебе нужна простая и добрая девушка…
Жека, обычно резкий с домашними, даже не отреагировал на её слова и промолчал. После всего, что с ним произошло в эти дни, он желал только одного – поскорее уехать в Найбу.
Теперь ему, как и той секретарше из качкарского СМУ, Неверов казался убогим городишкой, где его преследовали одни неудачи и разочарования.
14
Когда Зотов ехал в Неверов, то спал мало, урывками, а молодой организм, ещё полный сил, достаточно легко переносил все дорожные тяготы. Приподнятость духа и романтические чувства, влекущие его к Вере Капитоновой, вселяя в него надежды, только прибавляли ему сил и бодрости.
На обратном пути в Найбу он был уже другим, хотя не скис и не выглядел совсем уж опечаленным. Душевная боль не проходила так быстро, как хотелось Зотову, а бессонные ночи повлияли на самочувствие, поэтому он решил лечиться сном, чтоб избавиться от терзающего любовного недуга, и, завалившись на верхнюю полку, спал до первой пересадки.
…Перед пробуждением ему снился сон, будто он, блуждая среди огромных зданий в незнакомом городе, напоминающим лабиринт, неожиданно очутился в странном подземелье. И не просто в подземелье, а в мавзолее вождя мирового пролетариата!.. И там, на гранитной лестнице, медленно понимаясь по ступенькам, взирал с высоты на застеклённый постамент с мумией вождя, стараясь как можно лучше разглядеть образ самого человечного из людей.
Но вдруг он услышал позади себя негромкий, но властный окрик: «Руки за спину!.. Быстрее… Кому говорят?!.. И быстрее проходи… Быстрее!»
Такой же голос был у тюремного надзирателя, по прозвищу Секач… И Жека, чуть не споткнувшись, обернулся на этот голос, но увидел в полумраке не Секача, которого хорошо запомнил по следственной тюрьме, а неподвижного, как манекен, мужчину в военном мундире, с фуражкой на голове и с каким-то желтовато-восковым лицом.
Зотов стал всматриваться в него, словно пытаясь понять происшедшую с Секачом метаморфозу, но бесстрастное, восковое лицо манекена начало медленно таять и расползаться, превращаясь в череп с пустыми глазницами. От страха Жека схватился за свою голову и, как бывает во сне, закричал, не слыша собственного голоса, от охватившего его ужаса, и через мгновение проснулся…