О теории прозы
Шрифт:
Литература растет на фоне мифологии.
Одновременно литература растет на споре со знаниями мира.
Понять Толстого или Достоевского без мировой истории, без анализа болей истории и без решения всех тех трудных дорог, по которым идет человечество, – нельзя.
Моя работа над китайскими новеллами не просто работа старого автора над экзотическим материалом. Это попытка слить анализ показа разных наций, разных культур.
Понемногу искусство Китая становится для нас все более понятным. Путь еще долог, но поиски
Великие первопроходцы русского Севера, русской Арктики говорили о трудности в пути с Севера на Южный океан. Эти пути трудны и для сегодняшнего дня и отмечены борьбой с великими катастрофами.
Трудности пути назывались нашими предками «необходимыми камнями». Вот карта этого камня: мысль, уходящая в море, разорванные острова, соединенные не необходимыми тогда и даже сейчас не всегда необходимыми льдами.
Мы живем в эпоху преодоления, необходимого преодоления путей нового.
Не думайте строиться на словах.
Слова обходимы.
Если дело было бы только в строении слова, невозможны были бы переводы, переход культур через горы, пустыни, понимание культуры Рима одновременно с пониманием культуры Средней Азии и Китая.
ОПОЯЗ в своих трудах не был легкомысленным.
Есть старая русская байка о том, как человек на тройке въехал на свой широкий двор: коренник вошел в ворота, а пристяжные проскочили через калитки. Но это невозможно.
Надо понимать логику упряжки.
Роман Якобсон был очень хороший лингвист. И умел понимать разницу между воротами и калиткой. Более широко умел понимать это Евгений Дмитриевич Поливанов, потому что он знал Восток.
Виктор Шкловский сейчас не радуется тому, что он признан людьми, которые его раньше не признавали.
Потому что литературоведение должно быть литературопониманием.
Это – не подсобное примечание, это понимание превращения законов раскрытия мира, который все ширится. Не закладывайте новой науки в старые энциклопедические словари и словари вообще.
Искусство всепонятно. Законы всепонятности должны быть поняты.
Старый философ Аристотель понимает, что драматургия начиналась и на базарах, когда люди перекликались с одной телеги на другую. Он понимает, что великая литература в своих истоках была базарна.
Все связано. Но надо прежде всего понимать трудности связи. Вот тут и есть возможности выхода на широкий плацдарм.
Автор настаивает на том, что слово не столько сигнал, сколько рассказ о столкновении отношений, – эти отношения повторяются.
Посмотрите, пробуждаются мужчина и женщина, говорят о запонках, но дело не в слове «запонка», дело в том, что один виноват, другой не виноват.
Здесь можно указать на анализ действия в японском театре, который как бы не видит реальности в слове – и это создается и остается в тысячелетней традиции японского театра и, говоря широко, восточного театра.
Когда Толстой пишет «Анну Каренину», то он сам не видит изменения своего отношения не только к Анне Карениной, но и к жизни,
И потом, в конце, говорит, что он, Толстой, удочерил Анну.
Почему в «Воскресении» существует невнятность приговора Катюше Масловой, который решается и оглашается в присутствии Нехлюдова – он же Толстой, – для того, чтобы возникла необходимость бегать и требовать помилования.
Эти затягивания дают возможность анализа, что трудно, но реально, то есть мы не держим руки на пульсе мертвых.
Торможение, явление, которое мы в ОПОЯЗе нащупали очень давно, торможение – это анализ, превышающий анализ самого Толстого.
Он сам – Нехлюдов – Толстой – как бы крутится в этой же мутной воде.
И удвоение в анализе, а не покаяние – самое интересное. Герой существует как бы в следующей стадии законов нравственности.
Смена этих законов и есть история романа.
Когда квакер сжег экземпляр «Воскресения» – то это спор двух нравственностей.
В чем я упрекаю Толстого – что он сам не видит результата построенного сюжета, а его героиня видит.
Нехлюдов в полной ответственности за свой подвиг, а Катюша Маслова уходит с учеником Федорова, с людьми недопонятыми.
И описание ледохода в великой книге – это художественное восприятие того, что еще недопонято.
Катюша перешла в другой мир третьей системы нравственности.
Пишу так длинно потому, что мои друзья – а Роман Якобсон гораздо лучший лингвист, чем я, – мы отстали друг от друга, нас разделяет время и пространство, но мы должны считаться с истинной структурой романа. Роман «Воскресение», который сделан точно, делался долго, – и тут мы находим письмо Софьи Андреевны о том, что Лев Николаевич здесь обсасывает свою историю, – встает законная жена, предъявляет свои требования, и даже это непонимание творчества Толстого оправдывает Толстого. Ведь Софья Андреевна не должна быть так взволнованна, как взволнован Толстой.
Надо стремиться к пониманию построения прозы.
Женщина спасла от позора труп своего брата – это Антигона.
Происходит столкновение разных систем нравственностей.
Толстой как бы убегал от себя, когда ехал в вагоне с политическими преступниками, с женщиной, нравственность которой ему подходит; другая система нравственности это и есть драматургия прозы.
Анализ осознания искусства – это не возвращение к старым толкованиям, это вступление, введение новых пространств.
Нельзя выбрасывать детей, сшивши им ноги.
Отец Эдипа – преступник.
Он противоречит новым наставлениям нравственности.
Новые времена противоречат мифу – миф осужден.
Погибающие женщины у Шекспира; любит не только Офелия, любит Гамлет, но отношения между людьми изменяются – оцениваются изменения – это и есть основа новой драматургии.
Идет суд над старой нравственностью.
Искусство – это попытка понять, анализировать изменяющуюся нравственность.
Люди после ранения ходят на костылях – так драматургия оказывается костылями новой нравственности.