Отрада округлых вещей
Шрифт:
Вечером Цвайгль расхаживал по квартире. В комнатах воцарилась прохлада. Луна стояла над городом, словно взятая в кавычки. Черт его знает, как он вообще дотянул до конца этого дня: время прошло, тяжело наваливаясь на него каждой своей секундой. Три раза ему казалось, что он вот-вот пронзительно завизжит. Никто и представить себе не мог, как трудно сдерживаться. Он заслужил аплодисменты. Наверное, так чувствуют себя врачи после шестнадцатичасовой операции. А день еще не кончился. Цвайгль собрал мусор, упаковки и ненужные бумаги, и по очереди отнес каждый предмет с того места, где его обнаружил, наискосок через всю квартиру в мусорное ведро. Перед каждым окном он останавливался и контролировал мир снаружи.
В свете неоновых реклам, которые размещали даже здесь, на окраине, Цвайгль увидел электрические провода. На них никто не обосновался. Он сказал себе, что птицы в этом году,
Цвайгль закрывал глаза, но веки не желали опускаться, снова и снова размыкались, точно лопаясь, не в силах выдержать того давления, что скопилось за глазными яблоками. Он поневоле встал и включил свет еще и в прихожей. А не пауки ли это на потолке? Нет, это какие-то черные точки. Кот, подобравшись, сидел на полу, компактный, как хлебец. Какое-то время Цвайгль взирал на кота, но никаких выводов из его поведения сделать не смог. Ему стало бы легче, если бы он зажег свет и в спальне мальчиков. Но этого он не мог себе позволить, всему есть предел. Он положил руку себе на плечо и перемножил в уме два многозначных числа. Столица Молдавии — Кишинев. Потом Цвайгль сорвался обратно в кабинет. Пульс, Боже, какой пульс. Ему ни секунды больше это не выдержать.
Он без стука вошел в комнату Феликса. И немедленно ощутил терпкий запах нестиранного постельного белья, на котором спал подросток, кисловатый запах пота. «Я только хотел сказать, — произнес Цвайгль, усевшись на табурет перед клавиатурой, — представь себе, что ты годами плаваешь в зыбучих песках, и время от времени зрители с “берега” бросают тебе бутылки с минеральной водой, чтобы ты мог утолить жажду, но тебе нужно непрерывно бить руками и ногами, иначе ты утонешь». «Окей», — сказал Феликс. Цвайгль поискал другого, более удачного, сравнения, чтобы сын наконец понял, в чем дело, но тут заметил, что снова зашел «слишком далеко». Как нелепо это все выглядело. «Прости, не буду тебя отвлекать», — с трудом выдавил он из себя и поднялся. Только теперь он осознал, чем занят Феликс. А Феликс надул воздушный шар и возил им по струнам гитары, отчего возникал своеобразный то ли стрекот, то ли щебет. «Ну да, — сказал Цвайгль, тыча указательным пальцем в диковинный инструмент. — Не буду мешать, продолжай».
Выходит, на линиях электропередачи в этом году никто не обосновался. Хорошо. Констатируем данный факт. Никто более на них не садится. Цвайгль внимательно за этим следил, и не только в те дни, когда на него обрушивались приступы страха. Электрическая мачта наверху, на холме, тотчас же за участком Цальбрукнеров, напоминала стилизованный скелет рождественской елки. А пучки заряженных частиц и телеграфные известия, или что бы там ни передавалось по этим проводам, отныне текли, не согретые теплом, ни одна пара птичьих коготков не обхватывала их ни на секунду — так они, бедные, и неслись в пустоту. Исчезли едва ощутимый, как перышко, вес птиц, их почти не измеримое сопротивление, их мягкий захват. Почему каждый вечер так темнеет, неужели это неотвратимо?
Согнувшись, словно доисторический человек из эволюционной диаграммы, он подошел к столику, на котором стоял его компьютер, и подвигал мышью. Скринсейвер, представляющий собой слайдшоу из зимних фотографий японских садов, растворился. Цвайгль сел смотреть видеоролики, обучающие массажу, пытаясь найти сидячую позу, которая выглядела бы наиболее симметричной. Одна женщина делала массаж другой, поясняя, каким местам нужно уделять больше внимания. На улице уже почти совсем стемнело, деревья в саду, словно вырезанные из бумаги силуэты, выделялись на фоне закатного неба, освещаемого последними лучами солнца. А если немного податься вперед и посмотреть на север, то можно было различить дымовую трубу, часть ныне не существующего кирпичного завода. На месте завода теперь построили жилой комплекс, только дымовую трубу по какой-то причине не тронули. Возможно, оставили как памятник. Днем она представляла собой вполне позитивное зрелище, но сейчас, в этих обстоятельствах… «Почему бы тебе просто не умереть», — промолвил Цвайгль, обращаясь к дымовой трубе.
Его взгляд вернулся к экрану, ведь приступы страха снова взялись за старое: он поймал себя на развлечении, на рассеянности, на месте нового преступления.
В другой раз ему удалось совладать со своим страхом в Вене, в небольшом ресторанчике, подслушав, как хозяин рассказывает о какой-то посетительнице: «И вот входит такая толстуха, нет, ну надо же, а? Ну вот, заявляется такая, настоящий протуберанец, ко мне в заведение и спрашивает, нельзя ли ей в туалет». Слово «протуберанец» вызвало тогда у Цвайгля приступ восхитительного, ничем не сдерживаемого, даже задиристого смеха. А сейчас он пытался сосредоточиться на виде ступни в руках заботливой массажистки и гармонизировать в соответствии с обликом этой ступни свой пульс и дыхание. Ступня выглядела — это нельзя было описать иначе — совершенно счастливой, даже пальцы радовались. «Омовение ног», — подумалось ему. Это понятие имело религиозную окраску. «Религиозную окраску»? Какие только мысли он не перебрал, просто даже невероятно! И все-таки оно началось опять, да и вообще все это время не прекращалось. Однако когда физиотерапевт стала костяшками пальцев массировать середину стопы, где, как она поведала ласковым, убаюкивающим тоном, находятся точки, связанные с легкими, подавленность на некоторое время отпустила Цвайгля. Теперь свечение монитора в темной комнате превратилось в некое подобие силового поля, из которого ему нельзя было выходить. Вроде защитных пузырей из «Стар трека», которые спасали команду, телепортированную на чужую планету, не давая ей задохнуться. Да, задохнуться, точно. Об этом тоже можно было вспомнить, снимая, например, наручные часы и торжественно кладя их перед собой на стол. Ему по-прежнему нужно было дышать сознательно, иначе ему конец. Цвайглю вдруг стало невыносимо жарко. Нет, к сожалению, если он сейчас выйдет из области, где царит компьютерное свечение, то окажется беззащитным перед темными силами, с ним будет покончено, не помогало даже внутреннее предупреждение, что на самом-то деле он преувеличивает и своим поведением только выставляет себя на посмешище. Прошу тебя, прошу, пожалуйста. Он заметил, как быстренько приспосабливает под свое душевное состояние даже строгую самокритику.
А еще кусочек мела, лежит на письменном столе и подрагивает, тихонько перекатываясь туда-сюда, словно измеряя подземные толчки. Желтая рубашка с грязным воротником, перекинутая через спинку стула. Винные пятна на полу возле постели, напоминающие беспомощные попытки ребенка нарисовать очки или велосипед в трех измерениях. Пустая обертка из-под мармеладных мишек. Густая метель, создаваемая отпечатками пальцев на выключенном сенсорном экране. Потрескивающая пластиковая упаковка в мусорной корзине, которую бросили туда, едва смяв, снова разворачивается, словно медленно расправляющееся и тянущееся к свету растение. Страх уже достиг нестерпимых пределов, как никогда прежде.
Он заставил себя постоять примерно минуту в спальне и оглядеться. Если сейчас его позовет кто-то из мальчиков, «то положись на милость Божию», — подумал он. И вернулся к себе в кабинет, к экрану. На уровне лодыжек на него уставились электрические розетки. Он вытащил вилку лэптопа и перенес его в спальню. Словно под защитой теплого сияния свечи шагал он, прижав ладонь к задней стенке монитора. Так поддерживают крохотную головку младенца, которую тот еще не в силах держать сам. Пятьсот лет тому назад повсюду в Европе расставляли на кладбищах неугасимые лампады в маленьких, непроницаемых для ветра подсвечниках. Это же его мальчики! Ему нельзя умирать. Представь себе, как они найдут тебя утром.