Отступление
Шрифт:
Представление второй солдат и сержант встретили с одобрением. Даже девушки подобострастно хохотнули, сделав даже попытку изыскано прикрыть рты ладонями. Ребята глуповато улыбались - пустые рыбьи глаза непонимающе, с жалостью бегали по сторонам. Даже сам униженный молодчик улыбнулся как ни в чем не бывало, поднялся на четвереньки и пополз обратно.
Только один солдат стоял в стороне, зябко кутаясь в шинель. На происходящее он смотрел с неодобрением, даже презрением. По лицу немца явно виделось: ему неприятно находиться здесь, в компании что своих, что чужих подлецов. Унтер-офицер на оппортунизм подчиненного, впрочем, внимания не обратил. Видно не желая
Видно было плохо, о звуке вообще нельзя и мечтать: с тех пор, как 'умерла' электроника, жизнь десантников в целом и разведчиков в частности сильно осложнилась. Ни дальномеров, ни кибернезированных прицелов, ни приборов ночного видения. Даже обычные переговорники стали недостижимой мечтой. И это при том, что противник по результатам прямого наблюдения всеми благами технологии пользовались.
Опасаясь каждого куста, каждого шороха - ведь, не особо утруждаясь, интервенты могли расставить вокруг города частую сеть сигнализаций, камер наблюдения и прочих сомнительных радостей. А найти их представлялось невозможным. С точки зрения даже банальных очков инфракрасного видения лежащие на снегу десантники, как ни маскируйся, оставались ярко-алыми пятнами на темном фоне.
Понимал превосходство противника Гуревич, понимали и подчиненные. Единственное, за что майор оставался спокойным, так это за 'легенду'. Специально на случай работы за линией фронта имелся комплект 'маскарадной' формы. Форма настоящая с полным комплектом документов - все чин по чину. Только части, к которой приписаны бойцы, не существовало иначе как на бумаге. Особой надежды на длительное введение противника в заблуждение никто не рассчитывал. Однако на случай, когда необходимо изобразить 'чужого своего' вариант подходил идеально. Да и крайне соблазнительно заложить бомбу замедленного действия: нетрудно представить, с какой быстротой окажется взят под руки белые внедренец с подобными документами.
Но, так или иначе, взвод разведчиков лежал вповалку, окопавшись снегом. И каждый боец молча вглядывался в неверные сумерки городской окраины. Прапорщик Добровольский, как самый тонкий специалист чтения по губам, вооружился самым мощным биноклем.
Однако время шло, а ничего полезного разглядеть не удавалось.
– Командир, - осторожно прошептал Добровольский.
– Этот шарфюрер [36] сплошную околесицу несет. Да и девки гулящие...
36
В описываемой армии Германо-Африканской империи сохранились как части СС, так и присущие им звания.
От досады прапорщик замолк. Лишь в нестерпимом раздражении рефлекторно дернулась щека. Обдумывая ситуацию, Гуревич рефлекторно бросил взгляд на часы. Времени остается мало. Уже через час бригада подойдет к городу вплотную. Значит, нужно в ближайшие десять минут принимать решение.
– Ясно, Иван Александрович, - искренне поблагодарил Добровольского Рустам.
– Минут пять подумаю. Ты пока будь другом - предупреди наших, чтобы готовились. Так или иначе - все равно выступать.
– Слушаюсь, командир, - кивнул прапорщик. Улыбнувшись напоследок чуть кривой, ироничной усмешкой, Добровольский подмигнул майору и растворился в ночи...
Глава 40
Гуревич не знал, да и не мог знать, что не все так гладко в бригаде, как хочется думать. Хотя, ради справедливости следует признать: происходящее стало закономерным результатом событий последних дней. Началось достаточно буднично.
Марш шел своим чередом: уставшие и продрогшие бойцы продолжали непреклонно продвигаться по заметенным снегом лесам. В эту холодную ноябрьскую стужу каждого согревала вера - в победу, в себя, в товарищей. И люди шли - ни единой жалобы, ни проявления слабости. Десантники словно забыли, что умеют уставать. А вслед за ними, кажется, потеряли эту память и члены экипажа. Медленно, но верно продвигалась вперед длинная колонна.
Видя героизм, искреннюю самоотверженность бойцов, Геверциони никак не мог проявить слабость. За неимением лихого коня, генерал бодрым, твердым шагом вместе с большинством старших офицеров находился впереди. При всей очевидной наивности, жест производил должное впечатление. Десантники видели - не могли не видеть: их командир идет вместе со всеми, наравне - даром, что генерал, даром, что ГБ. Вообще за последние насыщенные бедами сутки память о принадлежности Геверциони к 'безопасности' как-то поблекла, истерлась. И, не смотря ни на что, постепенно сумел стать своим. Ну или почти своим. При этом Георгий не заигрывал с людьми, оставался ровно таким, как есть. Но при том не отсиживается в тепле, не закатывал капризов о транспорте.
Бойцы явственно ощущали: Геверциони не делает вид, а действительно абсолютно искренне старается ни на шаг не отступить от нравственного идеала. Уж на что, а на такие вопросы чутье у армейского человека - будь здоров! Порой одного взгляда оказывается достаточно. И становится понятно - обезьянничает ли командир, заигрывая с подчиненными в популизм и демократию, или нет.
Однако искренние начинания Геверциони не могли не повлечь закономерных последствий. Как и предупреждал Ильин, Георгий значительно переоценил свои возможности. Каждая тысяча и даже сотня метров постепенно превращались в каторгу, испытание. Вначале левую голень терзало давешнее онемение. Это в принципе было не особо страшно - скорее неприятно.
Но после пришла боль: жгучая, пульсирующая. Каждый шаг отдавался маленьким взрывом, вспышкой в сознании. И притом онемение не только не прошло - наоборот, усилилось. Георгию казалось, что вместо ноги вынужден волочить то ли бревно, то ли замороженный кусок мяса.
Сцепив зубы, Геверциони продолжал твердо вышагивать, как ни в чем не бывало. Так длилось какое-то время, но не могло - вечно. Каждый шаг давался всё тяжелее: нога наливалась свинцом, жар удушливой волной растекался по телу, набирал обороты лихорадящий озноб. И, как генерал не старался, момент развязки наступил.
Внезапно Геверциони почувствовал, что не может оторвать левую ступню от земли. Сапог словно примерз. Но тело по инерции уже двигалось вперед. Пытаясь удержать равновесие, Георгий выбросил вперед руки с тростью. Но ничего не произошло. И руки уже не слушались приказов. Единственной реакцией стало едва заметное подрагивание.
Время замедлилось - Геверциони ясно, абсолютно четко наблюдал, как мир вокруг резко уходит вверх и за спину. Доли секунд, показавшиеся Георгию минутами, он созерцал причудливую эволюцию, пока наконец с уколом острого отчаяния не понял, что это не сказочный сон, а простое падение.