Письма из Терра Арссе
Шрифт:
На рассвете, не в силах больше себя контролировать, я остановился и спешился. Опустился на корточки прямо у копыт, опешившей от такого поведения седока, Прады.
Уперся добела стиснутыми кулаками в сырую мягкую землю. Зарычал в бессильной злобе на самого себя и на ситуацию в целом.
Теперь я видел ее, словно со стороны и происходящее казалось мне до ужаса очевидным. «Невидимая стена», не пустившая меня в Галатилион, это и было пресловутым притяжением.
Каким же идиотом я был! Как мог, всю жизнь, ненавидя
Как я мог позволить чувствам ослепить меня, не смотря на предупреждения Миры и мои собственные убеждения о том, что любовь — это в первую очередь уязвимость?
Меня губила моя же самонадеянность, пустившая под откос все амбиции и ответственность перед Терра Вива.
Я шумно вдохнул полной грудью морозный воздух. Сжал виски обеими руками. Мне казалось, что голос Тэт наполнял все пространство вокруг. Голос, повелевавший мне вернуться и быть с ней рядом.
Прада вопросительно заржала, но этот звук донесся будто издалека. Перед глазами потемнело.
Как вообще этому сопротивляться? Неужели у меня не было другого выбора, кроме возвращения назад? Я словно находился в каком-то замкнутом пространстве, без возможности пошевелиться и что-то еще предпринять. Задыхался и не мог сфокусировать взгляд на чем-то конкретном…
Не знал, сколько времени это продлилось. Наваждение спало так же неожиданно, как и нахлынуло.
Я обнаружил себя, стоящим на коленях на рыхлой земле. Руки были грязными. Кажется, в порыве беспамятства, я цеплял пальцами траву и грунт.
Вытер пот с лица, огляделся вокруг. Прада спокойно щипала неподалеку сухую траву, не смотря на покрывавшую ее белую изморозь. Мое, неожиданно нагрянувшее, сумасшествие, казалось, ее вовсе не побеспокоило. Кьярд вела себя так, словно подобные приступы случались со мной едва ли не ежедневно.
— И долго ты меня ждешь? — осведомился я у къярда, не слишком надеясь на ответ.
Вряд ли я потерял много времени. В небе со стороны Терра-Вива все-ещё алел рассвет. Восходящее солнце сдвинулось лишь на пару сантиметров.
Оттряхнул от земли испачканные колени и руки. Подозвал Праду. Достал из седельных сумок, заранее свернутую, сигарету, отметив, что их осталось всего две. Закурил. И, немного успокоившись, решил, во что бы то ни стало, продолжить свой путь.
— Даже если то, что произошло только что, и есть пресловутое притяжение — я буду сопротивляться ему столько, сколько смогу, — уверенно заявил я сам себе, вскакивая в седло.
Пережить подобное — врагу не пожелаешь. Впервые на своей памяти я чувствовал себя настолько беспомощным и не хотел бы ощутить это вновь.
Но дальнейший путь прошел вполне спокойно. Я старался, чтобы он пролегал
Старался не думать о том, что будет, когда я, наконец, заполучу Кристальный гладиус. Заветный меч был финальной точкой, по достижении которой весь мир для меня перевернется.
Пару лет назад я не верил в то, что найду его. И вот, до артефакта пара шагов. И ничто не помешает мне достать его. И никто.
Я так торопился, что без устали гнал Праду к цели. Будь она обычной кобылой, пала бы уже к обеду, однако, не зря в выносливости и скорости къярдам не было равных. Моя верная спутница скакала, как ни в чем не бывало, словно наше путешествие было не бешеной скачкой, а легкой прогулкой.
Себе я тоже отдыха не давал, считая меч приоритетнее даже еды и питья. Не чувствуя мороза и голода, я мчался вперед. Из-за высокой скорости почти не различал дороги, однако, когда начало смеркаться, моя вороная кобыла замедлилась.
Заозиравшись по сторонам в поисках причины такого поведения, я заметил на фоне темнеющего неба птичий силуэт. Обычная птица с большой долей вероятности осталась бы для Прады незамеченной, но приближение Люциуса она чувствовала всегда.
И, будучи уверенными в том, что именно ворон Миры летит в нашу сторону, мы поскакали ему навстречу. На подлете я протянул вперед вытянутую руку, позволяя птице приземлиться прямо на нее и вцепиться острыми коготками в рукав.
— Ну, привет, пернатый! — Обрадовался я и аккуратно почесал его блестящую черную шею.
Даже Прада издала короткое ржание, что можно было одинаково расценивать как приветствие и как радость от остановки после долгой беспрерывной скачки.
— Прривет-прривет! — Поздоровался Люцик, выпуская из крепко сжатого клюва, свернутый в трубочку бумажный лист, перевязанный атласной лентой.
Я поймал письмо на лету и, пока птица перемещалась с моего локтя на плечо, уже развязывал, стягивающий бумагу, узелок.
— Как дела, Люц?
— Как дела, как дела… — проворчал пернатый. — Голова еще цела. Но хозяйка гррозилась запечь в яблоках и завести вместо меня голубя.
— Небось, мнение свое птичье высказывал, когда не просили? — Без особого труда догадался я.
Любовь Люциуса к разговорам, непрошеным советам и ненужным замечаниям была широко известна всем его знакомым, в том числе и мне. И не раз приводила к угрозе его жизни. Иногда серьезной, иногда не очень.
Помнится, Рус, однажды даже стукнул его тяжелой лапой, чуть не переломав легкие вороновы косточки. Но Мира — больше угрожала, да и то, скорее, в воспитательных целях.
— Может и высказывал, куда же без этого, — согласился ворон. — А кто ж ей глазки-то открроет, как не мудррый фамильярр?