Письма леди Рондо
Шрифт:
Теперь его особенно боятся высшие чиновники, потому, что его приговоры, хотя справедливы, но весьма строги, и всех приводят в страх. Весьма к немногим он питает дружество, хотя весьма многим оказывает услуги. Но к тому, кто однажды приобрел его расположение, он всегда останется верным другом. Ничто не может разорвать их любви, разве когда он ясно убедится, что удостоенный им дружества, не стоит его. Он старается избегать тягостных церемоний, необходимых по его месту, и любит обедать в кругу своей фамилии с каким нибудь другом. Тогда он самый занимательный собеседник, какого где-либо встретить можно.
Я расскажу вам пример его человеколюбия, из которого Вы лучше узнаете этого отличного человека, нежели из моего описания: обедал однажды с нами (точно так, как я описала выше, — честь, которую он оказывает нам из дружества к Г. Р. и расположения ко мне), он слышал, что я упоминаю с участием и состраданием об одном несчастном человеке (лишившемся милости императрицы и заключенном в тюрьму), я не стала распространяться больше об этом деле, боясь оскорбить его, потому, что он пришел к нам отдыхать от дел. Но он спустя несколько минут сказал мне: «матушка, (так он всегда звал меня) я постараюсь об нем, только теперь не могу». По прошествии трех месяцев, я искала случая напомнить ему об его обещании, которое он, казалось, забыл. Но он приходит ко мне в день рождения императрицы и объявляет, что этому человеку возвращена свобода и должность; он сказал мне при этом: «я люблю Вас за сострадательное сердце; надеюсь я доставил вам живейшую радость, избавив человека от несчастья, не бойтесь обращаться ко мне с подобными просьбами, и не питайте той недоверчивости, какую Вы мне показали в то время». Он был одним из первых любимцев Петра I, который обыкновенно называл его «своим глазом» потому что, говорил он, если что нибудь осмотрит Павел, то я знаю это так верно, как будто бы я сам видел, но я вижу, что я исписала всю бумагу
ПИСЬМО XXXI
Милая моя,
Я всеми силами старалась обмануть Вас и уверить, что тот молодой человек, которым Вы пленились, не женат. Я воображаю, что когда он был здесь, Вы хотели бы приехать сюда, что б обезопасить вашу победу; но, увы, к его несчастью, равно как и к Вашему, у него много жен, и он не знает, что с ними делать, и я советую вам не предпринимать сюда путешествия, Вы видите какое участие я в нем принимаю; я его пришлю к вам, чтоб показать, как несправедливо и жестоко Вы поступаете с г. Б. и я уверена, что Вы не устоите против моих доказательств. Как бы то ни было, если Вы хотите ещё приобретать почетное титло престарелой девы, то избегайте встречи с ним. Он по своей проницательности скоро откроет, что ваша жестокость зависит от уступчивости и покорности г-на Б. и, следовательно, не замедлит насмеяться над вами, что теперь сделаетесь женою такого мужа, которого Вы столько времени держали в своих руках.
Я должна рассказать вам историю одной дамы, которой геройству я удивляюсь, но не имею ни малейшего желания подражать ей.
Польский Министр и его жена приглашены были на большой обед к графу Ягужинскому. Он жил на одной стороне реки, а Министр на другой. Во время переезда их чрез реку проломился лед [137] и они с санями упали в воду. Жена Министра была уже в воде по шею, но наконец с большим трудом спаслась; она отправилась домой, а её муж пошел в гости, извинился пред хозяином и рассказал о случившемся с женою несчастии. По хладнокровию ли, или от радости, только и она к величайшему всех изумлению, отправилась за своим мужем в гости, переправилась чрез реку и явилась в общество в новом платье. Она не только не обнаружила ни малейшего расстройства, но и танцевала с нами всю ночь, как будто бы ничего не случилось, и после опять чрез лед отправилась домой по той же дороге. Все спешили на перерыв удивляться её геройству, но что касается до меня, то я смотрела на это совсем иначе; Я почла это знаком легкомыслия, в котором по справедливости обвиняют наш пол. Можно — ли отважиться на столь явную опасность, чтоб быть на бале; мне досадно, что это сделала женщина. Сказав об этой даме, я могу ещё нечто прибавить об ней и её соотечественницах.
137
В то время постоянных мостов через Неву в Петербурге не было. На лето наводились понтонные мосты, а зимой переправлялись по льду (прим. OCR).
Здесь были ещё две или три польки, такие же как та. Они прекрасные, блестящие дамы; не отличаясь особенною красотою, весьма приятны, веселы, но несколько круты; любят танцевать, петь и предаваться всем забавам, — и кажется духом и телом созданы так что никогда не могут утомиться. Они приятны собеседницы на один час, после они становятся несносны, — их нельзя терпеть потому, что они дерзки; одеты всегда пышно и имеют многочисленную прислугу; но в них слишком много национальной надменности и приёмов свойственных больше детям Марса, нежели нежному полу. Но эти замечания заставляют и меня задуматься; не можете ли Вы после этого подумать, что я совершенно вышла из своей сферы. В самом деле, если пробежать моё к вам письмо, как должна я показаться смешною, но ваши желания для меня закон; исполнение их есть лучшее доказательство моей к вам дружбы, нежели всегдашнее повторение об ней в каждом письме; и хотя я весьма жалею, что у меня нет уменья, удовлетворить вашим требованиям, впрочем я никому в мире не уступлю драгоценнейшего для меня права, именоваться Вашею верною преданною.
ПИСЬМО XXXII
Милая моя.
Вы справедливо браните меня за то, что я ездила за реку, когда со мною мог встретиться такой же случай, какой я вам описала в предыдущем письме, но г. Г., рассказавший вам об опасности, должен был также упомянуть и о причине, побудившей меня ей подвергнутся. Я ездила посетить больную иностранку лежащую при смерти, и не имеющую здесь никого знакомых, в таком состоянии она должна была ввериться своим слугам; можно ли её не посетить? Я думаю, Вы помирились со мною, согласившись, что милосердие должно быть важнейшею причиною, нежели геройство; тот подвиг (равно как и многие другие) теряют свою цену, когда об нем узнают все. Скажите, когда Вы прогуливаетесь в парке, полном народу, можете ли назвать имена всех гулящих? Если нет, то как можете спрашивать меня: «какие ещё лица составляют двор!» я уже описала вам людей, управляющих внутренними и внешними делами государства; остальное есть ничто иное как дополнение и состоит, как и при всех дворах, из военных и собственно придворных чиновников, хотя здесь существует большое различие между этими двумя классами, нежели при других дворах. Первые вообще дики и грубы, всегда во Фронте, без ласковости во взорах и приятности в приёмах; все это рож-дает понятие об ужасном ремесле их звания. Они кажется назначены составлять мебель для залы; хотя надобно им отдать справедливость, они своими поступками никогда не оправдывали того, к чему их назначают. Другой класс напротив состоит из тех отличных людей, которые весьма обыкновенны и хорошо одеты. В одном письме я описывала вам одну забаву, и именно катанье с горы, от которой как Вы может быть думаете, мы сделались канатными танцовщицами и шутихами. Теперь мы сделались кажется драгунами, именно с тех пор, как при дворе главною забавою сделалось стреляние в цель и беганье: от этого я уже не могла отговориться, как от катания, когда я выстрелила, мне сказали, что я попала в цель, тогда как я дрожала всем телом и не смотрела вперед. Но при всей своей трусости, я ещё могу уверить, что некоторые из тех отличных людей, о которых я выше говорила, кажется боялись больше меня, и я смею сказать, что если бы дамы исключены были от этой забавы, то они с радостью отдали бы свои сюртуки первой женщине, которая бы захотела поменяться с ними своим платьем. Я впрочем согласна с ними, что всякая женщина должна быть одета в такое платье, которое бы исключало и от этих забав. Впрочем придется ли мне быть петиметром, забавницей, или во что бы я не нарядилась, я всегда буду постоянна в моем уверении и проч.
ПИСЬМО XXXIII
Милая моя.
Вы без сомнения воображаете, что я в самом деле сделалась брюзгливою, потому, что как Вы видите, нахожу величайшее удовольствие в том, чтобы описывать характеры лиц нашего пола. — Или если Вы так обо мне не думаете, то заставляете меня думать об Вас, то, чего мне прежде в голову не приходило. Если мы не заражены излишним самолюбием, то нам должно бы: лучше стараться, управлять нашими поступками так, чтобы они были в высшей степени безукоризненны, а не искать пятен в поступках других. Так как я не могу отказаться отвечать на ваши вопросы (хотя и весьма удивляюсь, что Вы их предлагаете) то я воображаю что мы болтаем за чайным столиком и рассуждаем о нарядах для дня рождения и о брюссельских кружевах; я рассказываю вам, в чем кто был одет и на ком было платье по моему вкусу, с небольшими замечаниями, какие делаются, когда мы говорим о нарядах, а не об женщинах. Также я буду говорить и здесь; хвалю ли я, или порицаю, это не может иметь никаких следствий, потому, что лица мною описываемые вам не известны; иначе Вы никогда бы не убедили меня дать об ком нибудь моё мнение, хотя бы оно и нисколько не оскорбляло чести другого.
Вы из моих описаний очень хорошо знаете Государыню, Великих Княжон и герцогиню Курляндскую. Мадам Аркасс [138] , занимает должность гувернантки у Великой Княжны Анны. Она родом из Пруссии и вдова одного генерала, кажется французского. С ним она была во Франции, в Германии и Испании. Она имеете прекрасную наружность, хотя уже не молода, одарена от природы острым умом, который образовала чтением. Видев многие дворы (из коих при многих жила весьма долго) эта женщина приобрела разнообразные сведения об людях всякого круга, обращением с ними, она так образовала себя, что теперь в состоянии разговаривать и с принцессою и с женою ремесленника и ни той ни другой не будете в тягость. В частном кругу она не теряет придворной вежливости, а при дворе свободы частной жизни. Во время разговора, так внимательна, что кажется она старается научиться от того, с кем она беседует, хотя, я думаю, здесь весьма немного людей, которые бы имели что либо ей сообщить. Прекраснейшие часы после того, как я рассталась с Вами (в отсутствие 3. Р.), я проводила с нею, хотя должность не позволяет ей столько заниматься обществом, сколь бы того хотела я. Но когда я бываю у ней, то никогда не ухожу без наставлений и утешения. Она имеете одну дочь, которая наследовала её доброе сердце и способности ума, только не красоту, в этом отношении природа была к ней мачехой; от того она
138
Г-жа Адеркас. Прусский посланник барон Мардефельд пристроил её в воспитательницы к Анне Леопольдовне в 1731 году. Она француженка, вдова прусского генерала Адеркаса. Воспитание, данное ей принцессе Анне, оказалось далеко не блестящим.
Анна Иоанновна прочила принцессу за Антона-Ульриха, принца Брауншвейгского (что должно было привести к сближению с Австрией), но сама принцесса положила глаз на моложавого (ему было уже 40 лет) фатоватого красавца графа Линара, саксонского посланника. Гувернантка всеми силами содействовала сердечному влечению подопечной (а возможно, просто была сторонницей "прусской партии"), так что как только об этом стало известно императрице (летом 1735 года), г-жа Адеркас была немедленно выслана в Любек, а граф Линар отозван саксонским двором по просьбе двора русского (прим. OCR).
ПИСЬМО XXXIV
Не думайте, чтоб вы, заставив одну женщину говорить о другой, особенно о многих, не услышали чего нибудь соблазнительного; но крайней мере, исполнял ваши поручения, я остаюсь в этом отношении верною своему полу. Мне cде — лала визит одна дама, из первых здешних красавиц, жена Русского дворянина А. [139] , которого Вы знали в Англии. Она постоянно была верна, если верить рассказам, — своему любовнику, который с своей стороны любил её страстно. Во время её беременности, я пожелала; чтоб она своему мужу родила сына. — Спустя не долго, встретившись с мужем, я спросила, «каково здоровье вашей жены?» он отвечал мне, по Английски: «что Вы меня спрашиваете? спросите графа Левенвольда [140] — он об этом знает лучше меня.» Заметив, что я смешалась от его ответа, он прибавил: «это всем известно и сущая правда, только меня нисколько не беспокоит; меня принудили жениться на ней, тогда как я знал, что она меня ненавидит. Я также не любил ее, хотя она и красавица. Я не могу ни любить её ни ненавидеть, для меня все равно; и от чего мне беспокоиться, если она забавляется с человеком, которого она любить, особенно, — надобно отдать ей справедливость — когда ведет себя с таким благоприличием, какого только можно желать.» Судите о моем стыде, или подумайте, чтобы Вы сделали на моем месте? Я скажу вам, что я сделала, я оставила его с негодованием и пересказала разговор с ним первому попавшемуся на встречу. Его жена говорит только по Русски и по Немецки, и потому наш разговор всегда касается только самых обыкновенных вещёй так, что я могу сказать вам только об её наружности, которая чрезвычайно красива. Вот все, о чем я хотела сказать, но не могла совершенно умолчать об этой низости, которая кажется мне оригинальною, я ненавижу сама себя за злословие, виновата и едва ли Вы простите ту, которая и проч.
139
Наталья Федоровна Лопухина, в девичестве Монс, племянница той самой Анны Монс, которая была любовницей Петра I на протяжение 13 лет. Жена Степана Васильевича Лопухина — вице-адмирала и кавалера ордена св. Александра Невского. "А" в тексте очень похожа на "Л", но, возможно, это цензурная правка.
Пересказанный мемуаристкой эпизод достаточно хорошо известен, так что идентификация дамы "из первых здешних красавиц" трудностей не представляет. Злые языки утверждают, что чар Натальи Федоровны не избежал и Клаудиус Рондо, уже в бытность свою мужем леди Джейн, о чем мемуаристка, по-видимому, не подозревала. Красавица, модница и кокетка, Наталья Федоровна не чуждалась также и политических махинаций, за что при Елизавете Петровне была наравне с мужем на дыбе бита кнутом и сослана в Сибирь с конфискацией имущества. После двадцатилетней ссылки вернется в столицу, похоронив мужа и сына, и сама умрет в 1763 году, найдя покой в Спасо-Андрониковом монастыре в Москве (Андроньевская пл., д. 10, М. "Площадь Ильича") (прим. OCR)
140
Рейнгольд Густав граф Левенвольде, обер-гофмаршал и доверенное лицо императрицы, кавалер ордена Андрея Первозванного. Это он, получив письмо от старшего брата, сломя голову понесся в Митаву, чтобы оповестить Анну Иоанновну о том, что её готовятся пригласить на царство (и успел за двое суток до официальных представителей), и это он посоветовал ей для вида принять "кондиции" по вступлении на престол.
Управляя доходом от соляного дела по поручению императрицы, был богат, жил напоказ расточительно, понемногу проигрывая своё состояние в карты. Был весел, обходителен, приятен в общении, но беспринципен и лжив. Любовник Имп. Екатерины I, Натальи Лопухиной и многих и многих. Умрет в Соликамской ссылке уже при Елизавете Петровне, в 1758 году (прим. OCR).
ПИСЬМО XXXV
Милая моя,
Я расскажу вам теперь об одной даме, которая, думаю, Вас очарует собою. Она родом благородная венецианка [141] , жена старого мужа, уроженца Рагузского [142] , который за несколько лет поселился здесь. Он послан был Петром Первым с важным поручением в Венецию [143] и женился здесь на этой женщине, или, лучше сказать, купил её потому, что он чрезвычайно богат. Ей теперь 25 лет, она высока, стройна, мила, благородна и грациозна; черты лица чрезвычайно выразительны, особенно прекрасны её большие черные глаза; вообще смотря на её наружность, я представляю тех идеальных красавиц, которых описывают в романах. Старый её муж держит её взаперти и с трудом позволяет ей выезжать кроме двора, при котором она является во всем блеске, каким только могут окружить такую прекрасную женщину великолепная одежда и драгоценные камни; она носит на себе, столько прекрасного жемчуга, что многие особы из нашего пола, стали подозревать, что он поддельной и естественно мучились желанием узнать справедливо, или ложно это подозрение. Так как здесь в моде глупые забавы, в продолжении которых особы обоего пола имеют право делать и говорить тысячи глупостей, то одна дама решилась воспользоваться этим обстоятельством для открытия тайны. В следствии этого, в первое такое собрание при дворе она говорила с восторгом о прелестях Венецианки и наконец как бы желая поцеловать её в шею, схватила зубами одну жемчужину. Она приметив это, ударила её в щеку и сказала: «вот вам на память, что благородная венецианка никогда не носит поддельных камней!». Женщина, оглушенная ударом, закричала, что будет жаловаться Её Величеству — Государыня была в это время в соседней комнате. Венецианка отвечала спокойно: «и если Вы это делали по приказанию Её Величества, то Вы должны бы были мне сказать, ежели же нет, то я думаю, что Государыня будет очень довольна тем, что я сама наказала Вас за вашу дерзость, не беспокоя её формальною жалобою.»
141
Патрицианка, графиня Вирджиния Владиславич Тревизан, дочь старинного венецианского рода. Была старше мужа примерно на 30 лет и родила ему трех дочерей. Пережив их смерть, бросила мужа и вернулась в Венецию, где вышла замуж во второй раз. Слухи о её смерти в России, которые можно найти в сетевых источниках, несколько преувеличены:-) (прим. OCR).
142
Савва Лукич Рагузинский-Владиславич, граф Рагузинский, или Иллирийский. Он боснийский серб, настоящее имя — Сава Владиславич. Родом не из Рагузы (совр. Дубровник), а из Херцег-Нови. В Рагузе его семья оказалась после разграбления родового имения.
Русский экономист и дипломат петровских времен, тайный советник, кавалер ордена св. Александра Невского (пожалован уже Петром II). Создатель русской торговой и разведывательной сети в Причерноморье, Османской империи, Франции и Венеции.
Это он привез из Константинополя маленького раба-абиссинца Ибрагима (Абрама Петровича Ганнибала) — прадеда Александра Пушкина. Это он купил в Италии скульптуры для Летнего сада, и он же привез в Петербург подарок папы Климента XI — Венеру Таврическую, хранящуюся ныне в Эрмитаже.
Во время своей последней блестящей дипломатической миссии в Китай основал в Бурятии г. Кяхта (бывш. Троицкосавск).
Жену — Вирджинию Тревизан — он привез из Венеции в 1722 году, и к названному времени имел от нее трех дочерей помимо сына от первого брака.
Ко времени описываемых событий потерял сына, забыт двором и не почитаем более за прежние заслуги. После смерти всех троих дочерей жена бросит его, вернувшись в Венецию, а он умрет через три года, в 1738, в своем имении в Матоксе (Всеволожский р-н Ленинградской области).
По настоящий день покоится в Благовещёнской церкви Александро-Невской лавры Петербурга. Надгробие утрачено (он лежит где-то в головах могилы Суворова), и в 2009 году в усыпальнице установлена памятная доска (прим. OCR)
143
Представителем по торговым делам (прим. OCR).