Подозреваемый
Шрифт:
Саймон приезжает через час. Мы не затеваем светскую беседу о Патриции и не предаемся воспоминаниям о воскресном обеде. Вместо этого он указывает мне на стул и садится сам. Это работа.
Мы в комнате свиданий. Этажом ниже находятся камеры. Рядом с нами должна быть комната для допросов. До нас доносится запах кофе и клацанье компьютерных клавиатур. Сквозь жалюзи я вижу полоски начинающего светлеть неба.
Саймон открывает портфель и вытаскивает синюю брошюру и большой солидный блокнот. Меня удивляет, как ему удается
– Нам надо принять решение. Они хотят начать допросы как можно скорее. Ты хочешь мне что-нибудь сказать?
Я ловлю себя на том, что быстро моргаю. Что он имеет в виду? Какого признания ожидает?
– Я хочу, чтобы ты вытащил меня отсюда, – говорю я немного резковато.
Он принимается объяснять, что Закон о полиции и мерах по задержанию предоставляет следователям сорок восемь часов, в течение которых необходимо либо предъявить подозреваемому обвинение, либо отпустить его, если только суд не продлит этот срок.
– Значит, я могу провести здесь двое суток?
– Да.
– Но это смешно!
– Ты знал эту девушку?
– Да.
– Ты договаривался с ней о встрече в ночь, когда она умерла?
– Нет.
Саймон что-то записывает. Он склонился над блокнотом, вырисовывает точки и подчеркивает отдельные слова.
– Это случай для идиота. Все, что тебе надо сделать, – это представить алиби на тринадцатое ноября.
– Я не могу этого сделать.
Саймон бросает на меня усталый взгляд учителя, который не получил ожидаемого ответа. Затем смахивает пушинку с рукава пиджака, словно пытаясь отстранить проблему. Резко поднявшись, он дважды стучит в дверь, сообщая, что закончил.
– Это все?
– Да.
– А ты не собираешься спросить меня, не я ли ее убил?
Он выглядит смущенным:
– Прибереги уверения в невиновности для присяжных и молись, чтобы до этого не дошло.
Дверь за ним закрывается, но комната все еще наполнена тем, что он оставил: разочарованием, беспристрастностью и запахом лосьона после бритья. Через пять минут женщина-полицейский проводит меня по коридору в комнату для допросов. Я в такой уже бывал. На ранних этапах карьеры я иногда выступал в роли «ответственного взрослого», когда допрашивали детей.
Большую часть пространства в комнате занимают стол и четыре стула. В дальнем углу стоит магнитофон с таймером. На стенах и подоконниках пусто. Женщина немедленно встает у двери, стараясь не смотреть на меня.
Появляется Руиз с другим детективом, который выше и моложе, с вытянутым лицом и кривыми зубами. За ними в комнату для допросов входит Саймон. Он шепчет мне на ухо:
– Если я дотронусь до твоего локтя, значит, я хочу, чтобы ты молчал.
Я киваю в знак согласия.
Руиз садится напротив меня, не снимая куртки. Он трет рукой небритый подбородок.
– Это второй официальный допрос профессора
Женщина проверяет, работает ли магнитофон. Кивает Руизу. Он кладет руки на стол и соединяет пальцы. Его взгляд, лишенный всякого выражения, останавливается на мне. Должен признать, это очень эффектная пауза.
– Где вы были вечером тринадцатого ноября этого года?
– Не помню.
– Вы были дома с женой?
– Нет.
– Значит, это вы припоминаете, – замечает он саркастически.
– Да.
– Вы работали в тот день?
– Да.
– В котором часу вы ушли с работы?
– У меня была назначена встреча с врачом на четыре часа.
Руиз продолжает задавать вопросы в том же духе, чтобы прояснить детали. Он пытается прижать меня. Он знает, как и я, что врать не труднее, чем говорить правду. Все портят подробности. Чем больше мелочей ты вплетаешь в свой рассказ, тем труднее с ними управляться. История становится похожа на ортопедическую куртку, сжимающую тебя все крепче и не дающую возможности двигаться.
Наконец он спрашивает о Кэтрин. Тишина. Я смотрю на Саймона. Он молчит. Он не произнес ни слова с начала допроса. Ничего не сказал и второй детектив, сидящий возле Руиза.
– Вы знали Кэтрин Макбрайд?
– Да.
– Где вы с ней впервые встретились?
Я рассказываю всю историю: о самоистязании и психологических консультациях, о том, как она вроде бы поправлялась и как уехала из Марсдена. Странно говорить о случае из практики. Мой голос звучит отстраненно-скрипуче, словно я слишком устал, пытаясь убедить их.
Я заканчиваю и развожу руками, показывая, что сказал все. Я вижу свое отражение в глазах Руиза. Он ждет большего.
– Почему вы не рассказали о Кэтрин руководству больницы?
– Мне было жаль ее. Я подумал, что будет несправедливо, если старательная медсестра лишится работы. Кто бы от этого выиграл?
– Это единственная причина?
– Да.
– У вас был роман с Кэтрин Макбрайд?
– Нет.
– Вы имели с ней сексуальные отношения?
– Нет.
– Когда вы говорили с ней в последний раз?
– Пять лет назад. Не помню точную дату.
– Почему Кэтрин звонила в ваш кабинет в ночь своей смерти?
– Не знаю.
– Мы располагаем другими записями телефонных разговоров, свидетельствующими о том, что она звонила на этот номер дважды в предыдущие две недели.
– Я не могу этого объяснить.
– Ваше имя упоминается в ее дневнике.
Я пожимаю плечами. Это еще одна загадка. Руиз ударяет ладонью по столу, и все, включая Саймона, вздрагивают.
– Вы встречались с нею той ночью.