Чтение онлайн

на главную - закладки

Жанры

Прогулки по допетровской Москве
Шрифт:

Говоря о незамужних девушках, хочется вспомнить старинный московский обычай: в праздник Покрова Божией Матери (1 октября по старому стилю) девицы со всего города и предместий, надев самые лучшие наряды, пешком направлялись на Богослужение в Покровский собор. По окончании службы они в течение нескольких часов чинно прогуливались по площади. Считалось, что девушка, выполнившая это своеобразное паломничество, до следующего праздника Покрова непременно выйдет замуж. Этот праздник вообще считался благоприятным для венчаний (по народной пословице, «Покров девкам голову кроет»).

В XVII в. площадь ежегодно становилась ареной для «библейского действа», посвященного еще одному важному Православному празднику. В Вербное воскресенье Пасхальной недели при огромном скоплении

горожан из Спасских ворот Кремля выходила торжественная процессия, которая двигалась по направлению к Лобному месту, огибала его, а затем возвращалась обратно. Процессия символизировала въезд Христа в Иерусалим. Возглавлял ее патриарх, ехавший на осле, которого вел под уздцы сам царь.

Но вернемся к собору Василия Блаженного. Официально храм называли «во имя Покрова Божией Матери, что на Рву». Имелся в виду ров, выкопанный под кремлевской стеной. Это не была, как можно подумать, обыкновенная канава — ров представлял собой сложное сооружение. Широкий и глубокий, он был выложен белым камнем и наполнен поступавшей из реки Неглинной водой. С этой целью ров был соединен с Неглинной тоннелем, прокопанным в 1516 г. С внешней стороны оба берега рва были обнесены невысокими кирпичными стенами, имевшими зубцы «для огненного боя», такие же, как на кремлевских стенах. К воротам Спасской, Никольской и Константино-Еленинской башен через ров были наведены деревянные мосты, которые в конце XVII в. заменили каменными.

Мост, наведенный через кремлевский ров от Спасской башни, официально назывался Фроловским, или Спасским. Но было у него и прозвище, данное москвичами: Поповский крестец (перекресток). Прозвище это появилось после постройки каменного моста: он стихийно превратился в место сбора «безместных» (не приписанных ни к какому храму) священников. На их услуги, как ни странно, был большой спрос вы помните, что в Москве имелось значительное количество домовых храмов. Но держать при них священников могли лишь считанные единицы домовладельцев — такое позволяли себе лишь наиболее знатные и богатые люди. Поэтому, когда возникала необходимость отслужить в домовом храме обедню, приглашать священника шли поутру на Поповский крестец. Они собирались именно там, так как рядом находилась уже упоминавшаяся Тиунская изба, куда после получения платы «безместные попы» вносили отчисления в «церковную казну.

Между безработными священнослужителями, собиравшимися на мосту, царила суровая конкуренция: дело почти никогда не обходилось без ругани, а иногда „безместные попы“ дрались между собой, отстаивая право обслужить выгодного нанимателя. Оказывалось давление и на „клиентов“: отправляясь на Поповский крестец, „безместный“ священник запасался куском хлеба и, при виде потенциального нанимателя, демонстративно подносил его ко рту, делая вид, что собирается этот хлеб съесть. При этом служитель Божий угрожающе выкрикивал: „Сейчас закушу!“ Смысл такого представления крылся в том, что по канонам Православия священник не имеет права служить обедню, если он успел что-либо съесть. По средневековым представлениям, вина за то, что „безместный поп“, вкусив хлеба, на целый день лишался возможности вести службу, ложилась на того, кто своим упрямством подтолкнул его к подобному поступку. Опасаясь обвинения в кощунстве и непочтительности к священнослужителям, многие поддавались на своеобразный шантаж.

Не следует думать, что церковные или светские власти относились к циничному поведению тех, кто по роду своей деятельности обязан был исполнять роль духовных наставников и подавать пример благонравного поведения, хладнокровно. Сборище на Поповском крестце неоднократно пытались разогнать, и патриархи даже выпускали по этому поводу специальные послания. Но покончить с отвратительной традицией удалось лишь к концу XVII в.

В конце XVI в. московские „шиши“ (уголовные преступники) выкопали в стене рва, обращенной в сторону площади, довольно длинный тоннель, заканчивавшийся обширной пещерой. В ней находился притон, в котором „шиши“ сбывали награбленное и тут же пропивали выручку. О существовании притона было хорошо известно властям, но тогдашние

стражи порядка не рисковали соваться в бандитскую пещеру. Притон под Красной площадью благополучно просуществовал до конца XVIII в., когда с ним покончил отчаянный московский полицмейстер И. П. Архаров.

На площади вдоль рва стояли маленькие церковки — в разное время их число доходило до 15. В названии этих храмов к имени святого прибавлялось непременное „на костях и на крови“. Дело в том, что в этих церквушках отпевали, а потом и хоронили тут же, возле их стен, людей, казненных на Пожаре. Такая казнь называлась „торговой“ и считалась особенно позорной (желая оказать преступнику уважение, его предавали смерти в стенах цитадели). Именно такую унизительную казнь подразумевала в конце XVII в. боярыня Федосья Морозова, когда ответила царю Алексею Михайловичу на его просьбу покинуть ряды последователей раскола: „Вы можете… вывести моего маленького сына на Пожар, но я останусь тверда“. „Торговые“ казни были очень жестокими и часто сопровождались изощренные ми пытками. Для таких казней с площади заранее убирали ларьки и строили эшафоты и виселицы.

Помимо этих печальных храмов, на Торгу было еще 13 небольших церковок. Церковки у рва и на площади были разобраны в 1680 г., и находившиеся в них предметы Богослужений были перенесены в приделы собора Василия Блаженного.

Существует распространенное заблуждение, что казни на Пожаре проводились на Лобном месте. Десятки художников, поэтов и писателей живописали гибель на этом пресловутом Лобном месте мятежного Стеньки Разина.

„Над Москвой колокола гудут, К месту Лобному Стеньку ведут. Перед Стенькой, на ветру полоща. Бьется кожаный передник палача“, —

так увидел казнь Разина Е. Евтушенко в поэме „Братская ГЭС“.

Тем не менее, это — просто легенда, хотя и числящая за собой уже почти две сотни лет. Вот какой разговор приводит М. Н. Загоскин в „Москве и москвичах“:

„— Позвольте еще один вопрос: что значит это каменное круглое возвышение, похожее на огромную кафедру?

— Это Лобное место, на котором в старину…

— Рубили головы? — прервал с живостию француз. — Так точно!.. Вот здесь вводили на него преступников… вот там, вероятно, лежала роковая плаха… да, да, непременно там!.. Посмотрите!“ Замечаете ли вы на этих камнях следы кровавых пятен?.. О, я не забуду этого в моих записках! Какая странная вещь наше воображение, — продолжал Дюверние, не давая мне вымолвить ни слова, — один взгляд на исторический памятник — и минувшие века восстают из своего праха; времена варварства, пыток и казней, все оживает перед вами. Поверите ли, мне кажется, я вижу на этом отвратительном эшафоте целые груды отрубленных голов, обезображенные трупы…

— Да успокойтесь, — сказал я, — на этом Лобном месте никого не казнили; с него объявляли только царские указы и совершали молебствия».

На самом деле на Лобном месте была совершена одна казнь. Всего одна. Для того чтобы неопровержимо установить это, понадобилась многолетняя работа историков и архивистов, но теперь документально доказано: единственный человек, которого в допетровскую эпоху лишили жизни на Лобном месте, — суздальский протопоп Никита Константинович Добрынин по прозвищу Пустосвят.

Свою кличку этот видный приверженец раскола, имевший немало сторонников и с увлечением полемизировавший с патриархом Никоном, получил, естественно, от своих политических противников. Никита Пустосвят принимал активное участие в стрелецком бунте 1682 г. После этого ему, конечно, не следовало вертеться на глазах у власть имущих. Однако меньше чем через два месяца после бунта Никита во главе своих сторонников ворвался в Грановитую палату и в присутствии малолетних царей Петра и Ивана и фактической правительницы государства, царевны Софьи Алексеевны, под угрозой расправы принудил находившихся там духовных лиц вступить с ним в дискуссию о реформах Никона, причем свои доводы сопровождал рукоприкладством.

Поделиться:
Популярные книги

Проданная Истинная. Месть по-драконьи

Белова Екатерина
Любовные романы:
любовно-фантастические романы
5.00
рейтинг книги
Проданная Истинная. Месть по-драконьи

Хозяйка покинутой усадьбы

Нова Юлия
Любовные романы:
любовно-фантастические романы
5.00
рейтинг книги
Хозяйка покинутой усадьбы

Инкарнатор

Прокофьев Роман Юрьевич
1. Стеллар
Фантастика:
боевая фантастика
рпг
7.30
рейтинг книги
Инкарнатор

Вернуть Боярство

Мамаев Максим
1. Пепел
Фантастика:
фэнтези
попаданцы
5.40
рейтинг книги
Вернуть Боярство

Офицер-разведки

Поселягин Владимир Геннадьевич
2. Красноармеец
Фантастика:
боевая фантастика
попаданцы
5.00
рейтинг книги
Офицер-разведки

Мастер Разума

Кронос Александр
1. Мастер Разума
Фантастика:
героическая фантастика
попаданцы
аниме
6.20
рейтинг книги
Мастер Разума

Инвестиго, из медика в маги. Том 6. Финал

Рэд Илья
6. Инвестиго
Фантастика:
фэнтези
попаданцы
аниме
5.00
рейтинг книги
Инвестиго, из медика в маги. Том 6. Финал

Моя (не) на одну ночь. Бесконтрактная любовь

Тоцка Тала
4. Шикарные Аверины
Любовные романы:
современные любовные романы
7.70
рейтинг книги
Моя (не) на одну ночь. Бесконтрактная любовь

Имя нам Легион. Том 8

Дорничев Дмитрий
8. Меж двух миров
Фантастика:
боевая фантастика
рпг
аниме
5.00
рейтинг книги
Имя нам Легион. Том 8

Зауряд-врач

Дроздов Анатолий Федорович
1. Зауряд-врач
Фантастика:
альтернативная история
8.64
рейтинг книги
Зауряд-врач

Измена

Рей Полина
Любовные романы:
современные любовные романы
5.38
рейтинг книги
Измена

Душелов. Том 3

Faded Emory
3. Внутренние демоны
Фантастика:
альтернативная история
аниме
фэнтези
ранобэ
хентай
5.00
рейтинг книги
Душелов. Том 3

Бастард Императора. Том 3

Орлов Андрей Юрьевич
3. Бастард Императора
Фантастика:
попаданцы
аниме
фэнтези
5.00
рейтинг книги
Бастард Императора. Том 3

Ни слова, господин министр!

Варварова Наталья
1. Директрисы
Фантастика:
фэнтези
5.00
рейтинг книги
Ни слова, господин министр!