Пропавшие без вести
Шрифт:
Точный удар в висок рукояткою пистолета сбил Косицкого.
Гестаповец перешагнул через него и вышел, не оглянувшись.
Балашов и Бойчук в дверях пропустили гестаповца. Павлик, присев возле Косицкого, уже осматривал его голову.
Бойчук наклонился, взял тонкую руку Бориса и долго нащупывал пульс.
— Конец, — сказал он, распрямившись.
Все шестьдесят человек молчали…
В эти дни Иван замечал по всему лазарету какую-то перетасовку, переводы больных из секции в секцию,
Медперсонал из-за чего-то нервничал, но ни Павлик, ни санитар Кострикин несколько дней ничего не объясняли ни Ивану, ни Ромке, пока пертурбация не дошла и до их секции
— Слушай-ка, Балашов, из вашей секции всех больных переводят в другую, — заговорил наконец с Балашовым Самохин. — В этой секции и еще в двух соседних устраиваем карантин для вновь прибывающих. Тут прибывшие будут лежать по две недели, а потом уж их станут распределять по другим баракам. Ты назначен старшим карантина. Потом тебе объяснят, в чем задача. Ты комсомолец? — спросил он, понизив голос.
— Я?.. То есть я? — переспросил Балашов, от неожиданности растерявшись.
— Ты, ты, — с дружелюбной усмешкой подбодрил Павлик — Вот я комсомолец, а ты?
Иван почувствовал, как стеснилось его дыхание.
— Тоже, — шепотом выдохнул он.
— Будь готов к серьезной работе, — сказал ему Павлик и отвернулся как ни в чем не бывало, занявшись раздачей медикаментов.
У Балашова от волнения спутались мысли. Он подошел к Дымко, который сидел у стола, погрузившись в какую-то драную книжку, и хлопнул его по спине.
— Эх, Ромка! — воскликнул Иван
— Ты что? Охалпел?!. — удивленно спросил Дымко.
— Это я испытать хотел, испугаешься ты или нет, — деланно усмехнулся Иван.
— Ну и дурак! — проворчал Дымко, опять окунувшись в книжку…
«Наконец-то! Нашли меня и сами поручат работу! Но какая, какая же задача? И от кого? — нетерпеливо раздумывал Балашов. — Неужели все то, что приходилось до сих пор слышать о подпольной работе, о восстаниях в лагерях, о побегах, все увлекательное, опасное и высокое, превращается в явь?!» При мысли об этом он чувствовал даже головокружение.
В секцию в течение всего утра входили санитары и фельдшера, вызывали больных, забирали их вещи и уводили самих в другие секции и другие бараки.
Больные прощались с Иваном…
— Смотри заходи, навещай, Балашов!
— Не забывай, Иван, старых дружков! Второй барак, пятая секция…
— Ты запомни: третий барак, третья секция. Приходи! — слышал с разных сторон Балашов.
— «Спутника» теперь будешь сам получать, без меня, — сказал, собираясь, Дымко.
— Что за «спутник»?
— Ну, «спутник агитатора» — «Клич»!
— Ух ты гадюка! — дружески выбранился Иван.
Он сам отнес барахлишко Ромки на новое место. Перед самым обедом санитары вынесли на носилках тех, кто был уже не в состоянии ходить.
Самохин
— Ну как, Ваня? Остался один?
— Один.
— Прибери все, почисти, помой, приведи в порядок. Кострикин сегодня белье получает. Он не придет. В двух соседних бараках тоже остались только старшие, они помогут тебе. Рука-то твоя получше? Познакомься с соседом. Он комсомолец, слесарь-танкист. Вам вместе работать…
— А какое задание, Павлик? Какая работа? — нерешительно спросил Балашов.
— Когда будет надо, скажут. Не знаю. Я такой же, как ты, рядовой…
Балашову хотелось скорее увидеть этого соседа, которого так просто Самохин назвал комсомольцем. Когда-то дома комсомолец — какое это было простое слово. Или другое слово — задание… А здесь они заставляют так волноваться…
Иван растопил печку, согрел воды и горячей водой мыл койки, совсем позабыв про свою не вполне зажившую руку.
…Если смерти — то мгнове-енной, Если раны — небольшой… —во весь голос распелся он.
— Соловей, соловей-пташечка! Где ты там?! — крикнули от двери.
— Ну, входи, кто? — продолжая тереть койку, откликнулся Иван.
В дверях стоял коренастый парень лет двадцати, с курносым и оттого простовато-задорным лицом. Ворот его гимнастерки был расстегнут, рукава подсучены выше локтя, в руках швабра.
— Павлик послал помочь тебе убираться. Я из соседней секции. Меня зовут Федором, — сказал парень, подав ему мокрую руку.
Они с минуту смотрели прямо друг другу в глаза, взволнованно взявшись за руки.
— Ну, значит, давай убираться, — вдруг просто и буднично первым сказал Федор. — Павлик велел все до ужина кончить, а время уж вон…
— Успеем! — ответил Иван. Ему казалось, что он уже совершенно здоров и все, что угодно, может одолеть и успеть.
Они понимающе взглянули еще раз друг на друга и взялись за дело, после которого ждало их что-то таинственное и необычное…
Они мыли и скребли, изредка молча, радостно поглядывая друг на друга. Когда закончили уборку и Балашов остался один, он сердцем ощутил какое-то замирание, вроде волнения первой любви или как в ожидании первого боя.
Перед ужином опять заглянул Павлик.
— Огонь погаси, чтобы не было света, будто пустая секция. После ужина к тебе четырнадцать человек сойдутся — старших и помощников. Остальные пока не наши… Как постучат, будешь спрашивать: «Куда прешься?» Тебе ответят: «Меня в карантин послали». Ты спросишь: «Что надо?» Он ответит: «Старшой, покажи мое место!» Кто скажет иначе, тех прогоняй, говори, что к тебе запретили входить. Когда все соберутся, то переднюю дверь запри, а заднюю отопрешь — через нее войдет вместе со мной товарищ. Он-то и поведет разговор… А ну, повтори.