Семейная книга
Шрифт:
Жена предложила обратиться в Верховный суд.
У меня возникла революционная идея: я подошел к «Шептуну» и внезапным резким движением руки выключил его. Комната стремительно приземлилась, и по ней распространился приятный летний зной. Такого мы не ощущали с начала века. Мы чувствовали себя прекрасно, как пара шпионов, вернувшихся с холода.
* * *
Утром я набирал номер дрожащими руками.
— Послушайте, — сказал я Шломо, — ваш кондиционер…
— Хорошо, — сказал инженер холодно, — мы вернем
Примерно через две минуты на пороге нашего жилища появились двое мощных рабочих и с проворством чертей сняли «Шептуна», оставив на его месте дыру цвета голубого неба. И всего лишь за полторы тысячи лир одномоментно они согласились по нашей просьбе заделать и дыру. Наша радость по поводу того, что «боинг» забрали, была столь велика, что о цене заделки мы уже не спорили. Надо уметь и проигрывать.
В ту ночь мы спали прекрасно, впервые за двое суток. Вначале тишина немного мешала, но мы очень быстро к ней привыкли, как будто это была самая естественная вещь.
* * *
Каковы же проделки дьявола местного разлива?
В конце недели мы ходили в гости к нашим новым друзьям в Холоне, и как только вошли в хорошо кондиционированный салон до нас донесся знакомый вой «Боинга-747»…
— Утром нам установили кондиционер «Йестердей», — прокричал хозяин с лицом цвета свеклы, — мы уже заявили производителю, что возвратим им этот ужас. Мы проигрываем только на стоимости монтажа и установки…
Я подошел к прибору взлета. Да, вы уже догадались — кнопка «Сайленсера» была сломана. Я сломал ее собственноручно в начале этого рассказа.
* * *
Шломо оказался прижатым к стене своей конторы. Моя рука, как клещами, обхватывала его горло, а в моих глазах сверкали отблески смерти. Через несколько минут он раскололся:
— Кондиционеры — это не бизнес, из-за налогов, — извивался поверженный в прах инженер по охлаждению, — бизнес — это установка и заделка дыр в окнах…
Я заставил его пройти со мной на большой склад фирмы. Склад был пуст. Один-единственный кондиционер стоял там в углу, наш старый знакомый «Боинг-747», а рядом двое мощных рабочих ели сандвичи с сыром и помидорами…
— Мы, — пробормотал Шломо, — продаем один и тот же кондиционер каждые два дня… нужно же с чего-то жить… у меня дети… жена… любовница…
* * *
Вы читали в газетах, что предприятие «Йестердей» на этой неделе закрылось? Они, как выяснилось, сделали ошибку, стоившую им жизни, и продали кондиционер навсегда одинокому пенсионеру из Бат-Яма, который, на их беду, оказался совершенно глухим. Два дня, долгих как еврейское рассеяние по всему миру, провел Шломо в своей конторе у молчащего телефона, непрерывно ожидая жалобы, но она так и не поступила. В конце концов он сам, охваченный растущей с каждой минутой паникой, позвонил пенсионеру:
— Извините, господин, кондиционер случайно не
— К сожалению, — ответил старик, — как раз сегодня я занят.
— Можно вернуть кондиционер, — прокричал Шломо в отчаянии во все горло, — деньги мы возвратим…
Так Шломо остался без бродячего кондиционера и вследствие отсутствия другого «боинга» вынужден был закрыть свое предприятие. Я слыхал, что еще два небольших предприятия по установке кондиционеров закрылись. Может… все они… все… работали с одним и тем же кондиционером…
Заставлять или не заставлять?
Если в окружающей нас среде двое останавливаются на улице и начинают изливать друг другу душу, то возможно, что они обсуждают проблемы региона или спорят о постоянно улучшающемся балансе импорта, но довольно скоро беседа все равно переключится на самую волнующую тему: пойдет ли Амир Кишон в сад или нет?
Ставки обычно делаются из расчета три к одному, что не пойдет. Таким образом, проблема приобретает общественное звучание. Наши дорогие соседи перед тем, как выйти в город, имеют обыкновение спрашивать нас через окно:
— Ну, он останется дома?
И Амир остается дома. Разумеется, так было не всегда. Когда мы впервые отвели наше чадо в близлежащий сад — было это на исходе октября, если память мне не изменяет, — ребенок сразу же адаптировался среди других детей, весело носился вместе с ними, делал корзинки из пластических материалов, танцевал под аккордеон — словом, был еще зеленым и неопытным в своей профессии. На следующий день он уже стал на верный путь:
— Не хочу идти в сад! — орал Амир, нос его стал шафранного цвета. — Папа, мама, не сад! Не сад!..
Мы спросили его — почему не сад, ведь ты себя там прекрасно чувствовал, разве нет? Мы не получили от ребенка никакой существенной информации. Он просто не хотел, вот и все. Ни за что не хотел. Он бы предпочел эмигрировать из страны, но не ходить в сад. Амир — опытный притворщик, и, если он включает свою сирену в режиме нон-стоп, он достигает весьма высоких частот в показательном плаче.
На следующий день он тоже остался дома. Зелиги не скрывали своего мнения о нашей беспомощности.
— Глупости, — заявила Эрна на лестничной площадке, — этот ребенок ничего не любит и не ценит, таковы факты. И нечего с ним спорить, надо отвести его в сад, оставить там, и все тут…
Мы ценили эту крупную и энергичную женщину за ее силу духа. Она из тех, кто не умничает. Жаль, что как раз у нее детей нету. Под ее влиянием мы упаковали Амира и взяли его в путешествие, из которого не возвращаются. Мы прибыли к воротам сада, высадили его, и все тут. Наше чадо верещало как ворона, но это нас волновало как прошлогодний снег. Мы с женой пожали друг другу руки с видимым удовлетворением и забыли о существовании этого трусливого существа напрочь.
Плачет? Пусть поплачет! Для этого у него и глотка. Так ведь?