Шах и мат
Шрифт:
– Бандары?
– Рухи Бандара. Ты с ней только что играла.
Делаю шаг назад, отказываясь признавать, что думала примерно о том же. Но вслух говорю:
– Я не хочу играть против тебя.
– Тогда у нас проблема, потому что я очень хочу сыграть против тебя.
Внутри меня что-то трепещет: кажется, он имеет в виду что-то другое. Будто…
Не знаю.
– Ты уже играл против меня.
– Один раз.
– Одного раза достаточно.
– Один раз –
– Уверена, есть куча людей, которые с радостью с тобой сыграют. Некоторые даже готовы заплатить, только чтобы посидеть напротив тебя за доской.
– Но я хочу тебя, Мэллори.
Я тяжело сглатываю и отвожу взгляд. Он прав: я уже нарушила свое правило не играть после работы. Так почему упорно сопротивляюсь?
Возможно, причина в том, что я видела, как он играет. Видела, насколько он гениален. Как одним взглядом считывает планы соперника и делает то, что я пока не могу понять. Если мы сыграем, я проиграю. И да, я ненавижу проигрывать, хотя это едва ли будет равный матч. Конечно, лучший игрок в шахматы в мире будет лучше стипендиатки «Цугцванга». Большое дело. Это все равно что расстраиваться, что не можешь проплыть двести метров баттерфляем быстрее Майкла Фелпса.
Возможно, меня беспокоит что-то еще. Не уверенность, что я проиграю, а уверенность Нолана, что это произойдет.
Да. Его одержимость, похоже, кроется в том, что я уложила его на лопатки. Один-единственный раз. У меня есть врожденный талант к шахматам, но я не могу быть лучше того, у кого есть и талант, и годы профессиональных тренировок. Мы сыграем, он выиграет, и я стану для него такой же, как все остальные: поверженной Ноланом Сойером.
Он мгновенно потеряет ко мне интерес и…
Это же хорошо, правда? Мне же не нравится, что Нолан Сойер появляется у меня на пороге и обсуждает «Ривердейл» с моими сестрами? Мне нужно просто согласиться сыграть с ним и закончить разом все, что между нами происходит.
Но…
– Нет, – слышу я собственный голос.
Нолан сжимает челюсть.
– Ну и ладно, – он расслабляется и тянется через стеклянные бутылки, шахматные фигуры и недоеденные чипсы за карандашом и рекламкой немецкой шахматной федерации. – Садись.
– Я сказала, что…
– Пожалуйста, – просит он, и что-то в его голосе заставляет меня подчиниться. Пытаюсь вспомнить, когда он в последний раз говорил это слово. По сути, такое простое – «пожалуйста». Правда ведь?
– Ладно. – Я сажусь напротив него так далеко, как это только возможно. Это мое наказание за то, что не пошла за пиццей. – Но я не собираюсь играть, так что…
– Шахматы.
– Что?
– Ты сказала, что не будешь играть со мной в шахматы. Про остальное ты молчала, так что… – Нолан протягивает мне рекламку. На ней нарисована решетка, в середине которой стоит крестик.
Я смеюсь:
–
– Только если ты не предпочитаешь «Уно». Или, может, шашки? «Операция»?
– Это еще хуже, чем «Кэнди краш».
Нолан улыбается. Уголком губ.
– Не говори об этом Тану: она снова положит мне под подушку канцелярскую кнопку.
– Снова? – я изумленно трясу головой. – Ты не можешь на полном серьезе хотеть сыграть со мной в крестики-нолики.
Он пожимает плечами и делает большой глоток индийского пейл-эля.
– Мы можем сделать ставки. Чтобы было веселее.
– Я не собираюсь играть на деньги.
– Мне не нужны твои деньги. Как насчет вопросов?
– Вопросов?
– Если я выиграю, то задам тебе вопрос – заметь, любой вопрос! – и ты должна будешь ответить. И наоборот.
– О чем ты вообще можешь меня спросить?..
– По рукам?
Что-то внутри подсказывает, что это плохая затея, но я не могу точно сказать почему, поэтому киваю.
– По рукам. Пять минут. Затем я ухожу. – Я забираю карандаш из пальцев Нолана и рисую свой нолик.
Первые три игры проходят вничью. Четвертая остается за мной, и я широко улыбаюсь. Мне и правда нравится побеждать.
– Так что, я могу задать вопрос?
– Если хочешь.
Понятия не имею, о чем его спрашивать, но не хочу отказываться от своего приза. Какое-то время ломаю голову, а затем решаюсь:
– Что такое Турнир претендентов?
Нолан выгибает бровь:
– Ты спрашиваешь меня о том, что легко гуглится?
Ему удается слегка смутить меня.
– Это турнир, – продолжает он, – где определяется игрок, который будет противостоять текущему чемпиону мира.
– То есть тебе?
– На данный момент – да.
Я мягко фыркаю:
– И последних четырех лет.
– И последних четырех лет, – в его голосе нет ни капли хвастовства. Никакой гордости.
В этот момент до меня доходит, что Нолан впервые стал чемпионом мира в тот самый год, когда я бросила шахматы. Если бы этого не произошло, мы бы встретились гораздо раньше и совершенно при других обстоятельствах.
– В Турнире претендентов участвуют десять игроков, которых отбирают в других супертурнирах или по рейтингу ФИДЕ. Они соревнуются друг с другом. Затем через несколько месяцев разыгрывается титул чемпиона мира.
– Это за него дают приз в два миллиона долларов?
– В этом году три.
Мое сердце пропускает удар. Мне даже страшно представить, как такие деньги могут помочь моей семье. Не то чтобы я считаю, что могу победить Нолана. Или вообще окажусь на Турнире претендентов. Меня не приглашают на супертурниры, а мой рейтинг где-то рядом с жвачкой, которая прилипла к подошве моего ботинка.