Сизополь
Шрифт:
– Что это? – заволновался Верин, тряся одним у меня перед лицом.
– Здесь же подписано! – удивленно ответил я, указывая подбородком на желтый стикер с названием.
– Что такое Бальзак?! –процедил он зло, чеканя каждое слово.
Взгляд следователя прыгал с диска на меня и обратно. На лице появились признаки внутренней работы – брови сперва нахмурились, затем поползли вверх, скуловая мышца дёрнулась и напряглась. Мимика сделалась гротескной, Верин глубоко задышал, раздул ноздри и стал похож на самца ёжика перед нападением на врага. Было понятно, что сочетание букв
– Приобщить к делу!
«Эссен есть, апогея нету!» – представились мне лица красноармейцев, о которых я когда-то читал у Маяковского.
Физиономия Верина оставалась напряжённой. Бальзака он записал ко мне в подельники и, похоже, соображал, как бы всё провернуть, чтобы тот не узнал о моём аресте раньше времени.
Много позже подобным со мной делился человек, обвинявшийся в незаконных банковских операциях. Сотрудники ОБЭПа, распихав по карманам ручки Монблан, решили уточнить, что является основным видом деятельности, на которой он взметнулся так высоко, что под столом три пустые бутылки из-под Мартеля, а в баре ещё четыре полные.
– Я занимаюсь деривативами, – честно ответил он, чуть удивившись, что те, кто его арестовывают не в курсе.
– Это ДСП 1 ? – последовал мгновенный вопрос.
– На каком языке с ними разговаривать?! – вопрошал мошенник Борисыч к сокамерникам, – Так яростно бороться с экономическими преступлениями, и даже приблизительно не понимать о чём речь? Уж лучше прибухивать, чем иметь такой зашоренный взгляд на мироздание!
«Комедия ситуаций происходит на земле несчётное количество раз, всё повторяется, все типажи воспеты» – от этой мысли стало по-настоящему смешно. Я заулыбался, а Верин закрыл рот и недовольно сморщился, вместо того, чтоб на всю катушку переживать моменты своего триумфа.
1
ДСП – древесно-стружечная плита
Обыск переместился в квартиру. Легенда сыска, затоптав ковёр, который мне подарили друзья из Самарканда, долго и нудно пересматривал документы, перетряхивал тумбочки, диваны, гладил ножки стульев и несколько раз заглядывал под днище настольной лампы. Добрался до книжного шкафа. Вместо закладок в книгах я использовал билеты в оперу и театр в разных уголках мира и этикетки от пива. Они разлетались по комнате, Верин то и дело со вдохом нагибался, собирал, и всматривался в них пустым взглядом. И тут я вспомнил, что в кухне осталась банка Гиннесса. Всё моё естество радостно встрепенулось, когда ещё выпадет шанс испить настоящего ирландского? Как в воду глядел.
Спецназовец, ответственный за сохранность арестованного, втянул внутрь пересохшую нижнюю губу и кивнул, мигнув глазами. Он был не против чтоб бедолага чуток употребил, да и сам был не прочь. При виде запотевшей банки на дверце холодильника мы обменялись понимающими взглядами, я понял, что шанс есть.
–
Верин мгновенно взбеленился:
– Распивать алкоголь? Категорически запрещено!
– Товарищ следователь, за это вам воздастся по заслугам! – я был возмущён. Отказывать человеку в глотке пива в такой ситуации – это, скажу я вам, чёрствость и верх негуманности! Предатели сотрапезников коротают свои дни в девятом круге ада! – но тут же умолк. Подставлять ещё и Данте не хотелось.
– Рот захлопни, разговорился, на пятнашку закрою дни коротать! – зашипел Верин и зевнул, обнажив розовую десну над крупными ровными зубами. – С поличным же, с поличным!
Пришлось смириться. Тогда не подозревал, что со следующей порцией алкоголя встречусь через много лет. Я обернулся на спецназ, ребята ухмылялись. Один облокотился на каменную столешницу и закатил глаза, выражая полную солидарность. Мне показалось, если начальнику выпадет жребий отдохнуть в ледяном озере в центре Преисподней никто из них печалиться не будет.
Уже ночью меня официально арестовали, предъявив обвинения в мошенничестве в особо крупном размере и в коммерческом подкупе с вымогательством.
– Мошенничать, так особо крупно, а подкупать – всенепременно с вымогательством! По крайней мере, не буду чувствовать себя форточным воришкой, – утешал я себя, пытаясь растормошить тихоходку мыслительной деятельности, которая притихла и грозила впасть в анабиоз. – Дочку вечером от мамы надо забирать, кто теперь поедет? – единственное, что приходило в голову.
– Вы, похоже, не знаете, что такое коммерческий подкуп с вымогательством?!
– кипятился Верин, вышагивая по кабинету. – Особо тяжкая статья и предусматривает до… – он нашёл нужную страницу, – Двенадцати? Двенадцати лет лишения свободы!
Следователь смотрел на меня сверху вниз и тыкал пухлым пальцем в красную книжечку с белыми буквами «Уголовный кодекс Российской Федерации». Разочарование отразилось на его гладком как у девушки лице, он точно помнил, что за такие прегрешения дают не меньше пятнадцати.
– Ситуация у тебя, Савкин, безнадёжная. Смягчаю, чтоб не травмировать, но сказал бы херовая! – он захлопнул кодекс, уселся на стул и начал вздыхать и чесаться. Желание поскорее закончить, отчитаться перед начальством и поехать домой сквозило в его обмякшей позе. Даже тон стал заискивающим.
– Отпираться даже не вздумай. Если только дать признательные показания. И будем вместе надеяться на смягчение!
За окном поднялся ветер, голая осиновая ветка замахивалась на затылок Верина, царапая стекло.
– Товарищ майор, вот вы мне пиво давеча выпить не разрешили, и я теперече с вами вместе ни на что надеяться не могу. Доверие утратил. Отчётливо, так сказать, вижу, что вы мне не такой уж и близкий друг.
Следователь не отреагировал, поэтому я укрепился в выбранной тактике. «Молчи» – думал я, будем тянуть резину. Может сейчас партия власти кирзовым сапогом бахнет по двери и вызволит своего члена из застенка НКВД. Такие прецеденты в истории были, дадим чудесам время проявить себя в деле.