Святое дело
Шрифт:
Бачу он увидел сразу, как только подполз к огромной площадке на задах «Дома рыбака». Известный усть-кудеярский предприниматель сидел в кресле, стоящем на сбитом из досок помосте, словно какой-то восточный божок, потный и удовлетворенный. И единственное, что придавало ему местный колорит, так это пятнистые камуфляжные брюки и тельняшка. Факелы, прилаженные к шестам на помосте по бокам от него, бросали на его крупное тело и широкое лицо ярко-оранжевые блики, отчего образ Бачи непредсказуемым образом изменялся
Отец Василий оглядел площадку и сразу же отметил источник «барабанных» ритмов. Неподалеку от помоста, зажав меж колен небольшие бочки из-под импортной краски, сидели голые по пояс добры молодцы и исступленно молотили ладонями по днищам, издавая этот тревожный, металлический звук.
Священник присмотрелся внимательнее и увидел, что сидевшие полукругом парни – из тех, что повзрослее, хотя десантников здесь было немного. «В „Доме рыбака“ десантура гуляет... – догадался он. – Там и сервис получше, и спиртное...» То, что сидящие тут семнадцати-восемнадцатилетние парни, как ни странно, все еще трезвы, он видел.
Было похоже, что Бача угодил всем: и «мелочовке», изображающей метрах в двухстах отсюда сводный отряд бойскаутов, и десантуре, и этим...
Один из подручных Бачи, поймав на себе его хозяйский взгляд, подошел к странной, завешенной серым полотном конструкции у помоста и сдернул покров. «Барабаны» зазвучали чаще и тревожнее. Из-под медленно сползающего вниз полотна показались невнятные контуры. Священник пригляделся и охнул. Прямо перед ним, метрах в пятидесяти, не далее, стояли деревянные скульптурные изображения древнеславянских языческих божеств Перуна и Сварога.
«Я так и знал, что к этому все идет! – горько покачал он головой. – Я так и знал...»
И Перун с длинной, позолоченной бородой и зигзагообразными молниями в прижатых к животу руках, и Сварог с клыками вепря и раскрашенным охрой символическим огнем в ладонях были абсолютно узнаваемы.
Бача подал знак рукой, и «барабаны» стихли.
– Сегодня у нас посвящение, – спокойно и веско произнес он. – Ратмир, подойди ко мне.
Из круга встал и подошел к Баче невысокий, но крепкий парень.
«Ратмир... – перебирал в памяти имена отец Василий. – Это чей же такой? Неужели новое имя парень получил?» Сколько он себя помнил, в Усть-Кудеяре таких имен никому не давали. И если парня и впрямь переименовали, то все обстоит очень серьезно.
– Готов? – строго спросил Бача.
Парень кивнул. И тогда к нему подошел подручный с чашей и чем-то, похожим на миниатюрный серп. «Ратмир» взял «серп» в правую руку, сделал надрез на предплечье левой и поднял сочащуюся кровью руку над чашей.
«Этого мне еще не хватало! – охнул поп. – Он же кровью человеческой причащает!» И тут же понял, что все обстоит еще хуже. Потому что подручный прошел с чашей к деревянным идолам и смазал их губы содержимым.
– Йо-пэ-рэ-сэ-тэ! – пробормотал отец Василий. – А это еще что за паскудство?!
Но его изумление
– Теперь ты посвящен, – властным тоном сообщил новообращенному адепту древней религии Бача и медленно поднял указательный палец вверх. – Но этого мало.
Наступила такая тишина, что стало слышно, как трещат факелы и перебирает усталые ивовые ветви слабый ветерок.
– Тебе предстоит испытание. Серьезное испытание.
Священник сглотнул.
– Привести отступника, – распорядился Бача и вальяжно раскинулся в кресле. Но священник видел – Бачурин очень напряжен, и эта его вальяжность напускная и через силу.
Рядом с отцом Василием затрещали ветви, и он стремительно присел. Кого-то протащили, совсем рядом, буквально в трех-четырех метрах. Священник вгляделся. Двое вели третьего, и этот третий даже не сопротивлялся, словно был готов ко всему.
Отступника выволокли в центр поляны и поставили напротив новообращенного «Ратмира».
– Священный огонь... – подал знак Бача.
Подручный сунул в стопку дров у помоста факел и быстро разжег огонь. И, когда от костра повалил плотный, тяжелый, сладковатый дым, отец Василий чуть не присвистнул. Он сразу понял, почему огонь именовали «священным»: дым явно отдавал специфическим, хотя и не слишком сильным привкусом гашиша. В свое время, еще на службе, отцу Василию доводилось присутствовать на сожжении некрупных партий гашиша, и что-что, а уж этот запах он не спутал бы ни с каким другим.
– Вина отступника велика... – медленно, с явным удовольствием втягивая в ноздри «священный» запах, произнес Бача. – Он стукач.
Парни молча внимали.
– Я не буду называть его имени, – продолжил Бача. – И не потому, что он когда-то был среди нас и был нам известен... Я не назову его имени потому, что у него больше нет имени.
Священник выдохнул задержанное дыхание и покачал головой. Закручено было лихо. С претензией.
– По законам военного времени за стукачество полагается смертная казнь... – Бача сделал паузу. – Но мы люди мирные. И гуманные. Мы всем даем шанс.
«Не понял, – удивился отец Василий. – Он здесь что, филиал районного суда открыл?»
– И поэтому мы поступим иначе.
Бача встал. И даже священник инстинктивно сжался, словно изготовился к встречному прыжку, такой мощью и уверенностью повеяло в этот миг от этого странного человека.
– Ратмир! – громко позвал Бача.
Новообращенный вздрогнул.
– Ты, Ратмир, сейчас докажешь, насколько достоин занять место в Первом эшелоне нашего братства.
Священник поморщился, его чуть не стонишло от этой спесивой и насквозь театральной манеры. Но «народу», похоже, нравилось...