Театральный бинокль (сборник)
Шрифт:
— Чего ты не понимаешь?
— Ничего. Ведь я люблю Сашку? Люблю. И он меня любит. Любил... И все у нас было нормально... и сын растет умненький, здоровенький... Все у нас есть. А зачем он ушел? Куда? Не понимаю.
— Ну и что? — усмехнулся я. — А я-то тут при чем?
— Останься, — прошептала она, приближаясь, приближаясь, приближаясь, обнимая, замирая, вздыхая. — Останься, Валя... просто так — останься, и все. Не думай — хорошо это или плохо... просто — останься, и все.
— Да ты что?! — и я оттолкнул ее от себя. Мне стадо вдруг страшно, мне почудилось, что передо мной не
Надя прикрыла глаза, побледнела. Потом открыла глаза, улыбнулась.
— Чудак, я пошутила, — сказала она, улыбаясь притворно. — Я пошутила — а ты и поверил.
Вот как нынче шутят жены наших братьев. Ха-ха.
Серый юмор.
— Спокойной ночи, пучеглазая.
Глядя на крупное загорелое лицо Антона Трофимыча (когда он успевает загореть? Такой деловой, занятой человек... ах, да: на даче, конечно), навею его могучую широкоплечую фигуру, особенно глядя на его огромные руки, широкие кисти, толстые пальцы плотника, — я вдруг подумал, что он, вероятно, давным-давно уж забыл ту конфузную историю с выпитой казенной водкой... ну, конечно же, забыл, разумеется. Зачем он будет долгие годы помнить всякие мелочи и пустяки? Это я — помню. Я — злопамятный и злорадный. Нехороший я человек. А он, мой начальник и благодетель, — он старается ради меня, он не помнит мелких обид и унижений, он просто хочет помочь своему подчиненному.
Мне стало стыдно. Перед ним.
— Вы знаете — я решил отказаться от своей глупой затеи, — сказал я, улыбаясь почти угодливо. — Ну, насчет опекунства... зачем мне эта морока? Пусть будет все так, как мы с вами решили с самого начала. Я готов хоть сегодня переезжать...
— Уже поздно, — сказал Антон Трофимыч, тихонько барабаня толстыми пальцами по столу. — Опоздали, дорогой товарищ.
— То есть как? — растерялся я.
— А вот так, — и он спокойно посмотрел в мои перепуганные глаза. — Перестарались, Валентин Петрович... перемудрили. Я предупреждал. Сами виноваты — упустили такой вариант.
У меня перехватило дыхание.
— Но вы обещали!..
— Обещал. И вы сами виноваты, что я вынужден отказать.
— Как же так?.. Ничего не понимаю.
— Слишком вы неустойчивый элемент, — и главный врач снисходительно улыбнулся. — С вами еще влипнешь в какую-нибудь неприятность.
— Но квартира!.. Ведь старушка лежит у нас?
— У нас, у нас. Не у вас. Не в вашем отделении, слава богу. У нее свой лечащий врач.
— Значит, ее не будут помещать в дом инвалидов?
— Будут, почему же.
— А квартира?
— В квартиру вселяется Семен Семеныч. Завтра переезжает. Дело решенное, местком утвердил...
— Как — утвердил? Когда?
— Да, вот, недавно, — и он посмотрел на часы. — Только что. Все сделано по правилам. Семен Семеныч живет в коммунальной квартире, семья — три человека, так что...
— Но как так, как можно?! Вы шутите, Антон Трофимыч?..
Я чуть не плакал.
— Нисколько не шучу.
— Так я же себя предложил... опекуном-то! Себя — не кого-то! Кому от этого могло быть хуже?
— А вы не подумали, в какое положение ставите Нинель Петровну? При живой-то дочери появляется посторонний человек — и предлагает опекунство! Ах, какой рыцарь! Вы меня извините, Валентин Петрович, но это даже... оскорбительно. Допустить такую бестактность! Когда Нинель Петровна узнала о вашей выдумке, она просто... да ну, что с вами разговаривать? Не поймете. Вроде бы интеллигентный человек, а ведете себя как... дурачок какой-то. С вами, ей-богу, связываться опасно... Короче — все.
— Постойте, постойте! — вскочил я, обезумев от унижения. — Как это — все? Далеко не все... Разве можно играть со мной так жестоко? А мое заявление? А ваше ходатайство с тремя подписями и двумя печатями? Официальные документы!..
— Эти документы аннулированы.
— Что, что? Вы обещали передать их в исполком!
— Да хватит вам, Валентин Петрович. Чего уж теперь — после драки кулаками махать?.. Я был просто вынужден уничтожить эти о ш и б о ч н ы е бумажки.
— Не может быть... — прошептал я. — Так нельзя... вы надо мной просто издеваетесь...
— Да нет же, — терпеливо сказал он, поглаживая правой ладонью левую руку. — Опять вы мудрите. Сколько можно объяснять? Вы сами во всем виноваты... В таких делах мудрить нельзя, запрещается. Надо было просто — хвататься обеими руками за предложенную квартиру и радоваться.
— И сказать спасибо, — добавил я.
— Разумеется, — кивнул он без улыбки. — А ваша вечная ирония абсолютно неуместна. Разве это так унизительно — сказать спасибо?
— Ладно... вы правы. Скажите мне номер ее телефона! — вдруг попросил я. — Хочу сам ей позвонить, прямо сказать.
— Чей номер?
— Нинель Петровны.
— Это еще зачем? — нахмурился он. — Что вы еще такое придумали?.. Впрочем, пожалуйста. Только — без глупостей. Она ведь вам ничего не обещала. И не могла обещать. Ясно? Она тут вообще ни при чем.
Я молча кивнул.
И он сказал мне номер.
Я позвонил.
— Да, я слушаю, — обласкал мое ухо мелодичный голос.
— Нинель Петровна, это я! — закричал я в трубку. — Насчет квартиры вашей мамы!
— Тише, тише, — прошипел Антон Трофимыч. — Чего ты орешь? Идиот.
— Добрый день, Валентин Петрович, — пропела Нинель Петровна. — Рада вас слышать. Чем могу быть полезна?
— Нинель Петровна, мои документы не у вас?
— Какие документы, Валентин Петрович?
— Ну, как же! Насчет квартиры вашей мамы! Мое заявление, ходатайство администрации... у вас, да? Я ведь вам отдавал. Вы хотели передать в исполком...
— Ах, это. Так вы меня не совсем верно в тот раз поняли, Валентин Петрович. Ведь мы же с вами договорились, что я передам все бумаги Антон Трофимычу, а уж он — как официальное лицо — завезет все в исполком. Самой мне туда являться было бы более чем странно... не так ли? Кстати, Валентин Петрович, документы ваши были не совсем правильно оформлены...