Тень Саддама Хусейна
Шрифт:
– В этом нет секрета, - сказал он небрежно, - через Турцию. Это лучшее шотландское виски десятилетней выдержки, которое я когда-либо пробовал. Если ты захочешь взять с собой ящик, я могу это организовать.
– Как-нибудь в другой раз, - сказал я, помня о том, что Саддам не одобрил бы, если бы я стал фамильярничать с этим человеком от его имени. Что ты хотел обсудить со мной?
Мы начали разговор, потягивая виски, и вскоре я ощутил расслабляющий эффект алкоголя. Я должен был сконцентрировать всю силу воли, чтобы не забыть, кто я такой, но я был восхищен глубиной интеллекта Мохамеда.
Только после того как Хашим заглянул ещё раз, Мохамед заговорил серьезно.
– Возможно, ты не ожидал услышать это, Саддам, но я чувствую, что знаю тебя очень хорошо. Если отодвинуть завесу непонимания, разделяющую нас, то ты найдешь, что мы во многом схожи.
– Я думаю, нет, Мохамед, - возразил я, - конечно, мы все иракцы, граждане одного государства. Но ты и я? У нас мало общего.
– Я имею в виду, что как лидеры мы должны демонстрировать нашу силу. Мой народ стонет от твоих поступков. Тебя называют самыми ужасными именами.
– Я не сомневаюсь в этом, - посмеивался я над ним.
– А я?
– добавил он.
– Я-то знаю, почему ты делаешь все это. Я так же, как и ты, убивал людей. Иногда я убивал своих соратников, но только в том случае, если это было необходимо.
– Разумеется. Ничего нельзя делать бесцельно.
– Точно. Но многие люди, особенно за границей, считают тебя сумасшедшим, психопатом. Они думают, что ты убиваешь и мучаешь людей ради удовольствия.
– У тебя злой язык, Мохамед.
– Даже в расслабленном состоянии, я осознал опасность того, что позволяю ему говорить со мной дерзко и не одергиваю его. Кроме того, нельзя забывать, что сейчас я - Саддам, один из самых злобных диктаторов на земле.
– Но ты знаешь, что это правда!
– настаивал он.
– Теперь понимаю, для чего ты все это делаешь. Если бы я был на твоем месте, то делал бы то же самое.
– Мохамед продолжал в том же роде ещё некоторое время, потом его тон стал более жестким.
– Поэтому, хоть и не желая того, мы уважаем друг друга. Когда-нибудь один из нас, возможно, вынужден будет убить другого. Только одна вещь помешает мне убить тебя, Саддам, - это то, что ты убьешь меня первым. Я предсказываю это.
– А ведь лучшего времени, чем сейчас уже не будет.
– Моя бравада подогревалась виски десятилетней выдержки.
– Сейчас этого не произойдет, - многозначительно ответил он.
– Мы оба нуждаемся друг в друге. Я обещал своему народу пойти по пути примирения, который ты предлагаешь, если только этот путь не окажется среди зыбучих песков. Я тоже нужен тебе сейчас. Если меня убьют, то курдский народ восстанет против тебя. Возможно, это будет бесполезное восстание, но едва ли ты сможешь справиться с этим до тех пор, пока не разберешься с более могущественным врагом.
Я почувствовал, что мне трудно притворяться в компании этого человека. Я играл роль,
Наконец Хашим позвал меня снова, на этот раз его поддержали Тарик и Мустафа, они настаивали, чтобы мы, как только позволит протокол, немедленно ушли. Я осторожно поднялся на ноги и, пожав руку Мохамеду, направился к двери. Я постарался сконцентрироваться и обещал ему передать наши предложения в отпечатанном виде и предоставить время для размышлений. Затем выразил надежду, что, когда мы встретимся вновь на следующей неделе, формальное соглашение может быть подписано.
– Помни, Саддам, - крикнул он мне вслед, - суди меня так, как хотел бы, чтобы судили тебя самого!
Я выразил свое согласие, покидая комнату под недоуменными взглядами Тарика и Мохамеда. Меня почти внесли в машину и еле усадили на заднее сиденье. По дороге в аэропорт я задремал и совершенно ничего не помню о полете назад, в Багдад, и только следующим утром, страдая от похмелья, я осознал, что Мохамед не сказал ничего важного. Из того, что я смог вспомнить, наиболее связным показался разговор о том, что мы могли убить друг друга. Только спустя десять лет я осознал истинную цель встречи.
Когда в январе курды прибыли в Багдад, ни по радио, ни в газетах ничего об этом не сообщили. Мохамеда в этой делегации не было. Это показывало, что он ожидал каких-либо неприятных последствий от нашей встречи и поручил делегатам хорошенько разобраться в том, что скажет Саддам. Его подозрения были весьма обоснованны.
Делегатов забрали из отеля, как и планировалось, и ожидалось, что их привезут в президентский дворец. Но они так и не появились. Курдское руководство было убеждено, что похищение целой группы людей - дело рук госбезопасности или какой-либо другой правительственной службы. Саддам твердо стоял на том, что он ничего об этом не знает, и возлагал ответственность на подпольное движение Шиа аль-Дава. В то время как стороны обменивались обвинениями, о местонахождении пропавших делегатов ничего не было слышно.
Всего в делегации было одиннадцать курдов, некоторые из них были высокопоставленными лицами. Целую неделю о них не было ни слуху, ни духу. Обычно, когда исчезают такие люди, всегда ходит множество различных слухов, однако никаких предположений о местонахождении курдской делегации я не слышал. Я пытался прояснить ситуацию, поговорив с Хашимом, но он не был готов откровенно обсуждать со мной такие темы, как это делал Мухаммед. Однако скоро мне представился случай серьезно поговорить с ним.
Когда я спросил его мнение о том, что произошло, он пожал плечами:
– Какая разница? Президент говорит, что все это сделали головорезы аль-Дава. Разве этого недостаточно?
– Да, конечно, но ты ведь знаешь, что у Саддама есть причины так говорить. Ты должен был слышать и другие версии.
– Почему? Что такое я могу услышать, чего не услышишь ты?
– Ты работаешь на госбезопасность. Ты должен знать о таких вещах.
Я впервые увидел Хашима выведенным из его привычного индифферентного состояния. Он пристально посмотрел на меня.