Традиции чекистов от Ленина до Путина. Культ государственной безопасности
Шрифт:
Рекомендации комиссии о необходимости пропаганды советской разведки во многом были претворены в жизнь: вскоре были рассекречены материалы по нескольким советским разведывательным операциям (например, по операции «ТРЕСТ» [251] ) и отдельным офицерам (включая Рудольфа Абеля [252] и Яна Баукиса [253] ). Доступ к ранее закрытым источникам о деятельности советских офицеров разведки был предоставлен избранным писателям, режиссерам и историкам, особенно в связи с двадцатым юбилеем Победы в мае 1965 года. Все эти пропагандистские кампании хрущевской эпохи, строившиеся на основе ранее засекреченных материалов, должностные лица органов госбезопасности в дальнейшем представляли в качестве признака гласности, отдельной грани десталинизации [254] .
251
Запрет отменили в 1964 году, и КГБ дал добро на съемку фильма, который должен был стать чрезвычайно популярным телесериалом о «Тресте», основанном на романе-хронике Льва Никулина «Мертвая зыбь», который позднее использовался в качестве учебного пособия длятелохранителей. Никулин —
252
Эта кампания использовала тот факт, что американские СМИ представляли Абеля супершпионом. Кампания началась в мае 1965 года, когда заместитель начальника внешней разведки Юрий Дроздов по советскому телевидению похвалил Абеля, а затем последовало издание известного романа Кожевникова и выход на экран фильма «Щит и меч», прототипом героя которого (среди прочих) был и Абель. Позднее были опубликованы разные письма Абеля, включая автобиографическое произведение под названием «Чистые руки, холодная голова и горячее сердце»; Митрохин В., Эндрю К.Архив Митрохина. С. 229; Edward Van Der Rhoer.The shadow network: espionage as an instrument of Soviet policy. London: Robert Hale, 1985. P. 193-194; Аксенова Н. С., Васильева М. В.Солдаты Дзержинского. С. 20-21.
253
О разоблачении Буйкиса как провокатора в деле о плане Локхарта в 1965 году впервые стали широко говорить; см. там же с. 12; Тишков А. В.Первый чекист. С. 21. Новая версия событий была опубликована в книге в 1965-м, а затем издана сериями в журнале «Пограничник» (1965) и «Неделя» (1966), а также представлена в историко-приключенческом фильме «Заговор послов» (реж. Николай Розанцев, Рига, 1965, сценарий М. Маклярского, мы встретим его в главе 4).
254
См., например: Кононенко И.От Пресс-бюро КГБ СССР до ЦОС ФСБ России // В. Минаев. Тайное становится явным. ЦОС ФСБ уполномочен заявить. М.: LG Information Grup, Гелеос; ACT, 2000. С. 6.
На протяжении всего этого процесса органами предпринимались сознательные усилия дистанцировать советские произведения данного жанра от западных аналогов. Как отметил в 1987 году один автор, «истории о них, этих героях-интернационалистах, не имели ничего общего с низкопробными шпионскими романами, заполонившими книжные рынки на Западе» [255] .
Низкопробность же самого жанра компенсировалась различными литературными приемами, особенно с конца 1960-х, поскольку произведения, как литературные, так и кинематографические, основывались на подлинных документах, отчего они становились не только «серьезнее», но и авторитетнее [256] . Самым знаменитым представителем этого жанра «документального романа» был Семенов.
255
Василевский А. М.Замечательный пример длямолодежи // И. Василевич.Люди молчаливого подвига. Кн. I. M: Политиздат, 1987. С. 9.
256
«Документальные романы» Юлиана Семенова о советских разведчиках были самыми популярными в этом жанре. О документальности в произведениях о чекистах см.: Аксенова Н. С., Васильева М. В.Солдаты Дзержинского. С. 4.
Между тем стремительное развитие советского кинопроизводства в эпоху Хрущева принесло свои сложности. В силу относительной новизны киноискусства официальная цензура была не слишком опытна в прочтении кинематографического языка и поэтому повсюду видела намеки на табуированные темы, особенно касавшиеся чекистской жестокости и террора. Примером может послужить фильм «Застава Ильича», выбранный Хрущевым в качестве мишенидля критики в 1963 году. Режиссер киноленты Марлен Хуциев вспоминал, что поначалу, когда начались проблемы с «Заставой Ильича», его поражал тот факт, что все высокопоставленные партийные чиновники, допрашивая его с пристрастием, задавали один и тот же вопрос: почему звук шагов в фильме такой громкий? Хуциева ставила в тупик их настороженность, и он пытался объяснить, что ночью звук шагов обычно слышен громче, чем днем; и наконец один из задававших вопросы сказал: «Ночью люди должны спать», а затем повернулся к нему и добавил, что так громко шаги обычно звучат в тюрьме.
Данная «гиперчувствительность» отражала тот факт, что антисоветское кино считалось потенциально опаснее, чем антисоветская литература. И не только потому, что аудитория кино шире, но в силу природы этого вида искусства: его непосредственности и яркости. Существует огромная разница между крестьянином, изображенным на картинке, и крестьянином, который живет и дышит на экране. Проще говоря, в кино врать убедительно сложнее, чем на бумаге или полотне. Этот контраст иллюстрирует рассказ Анатолия Кузнецова о проблемах, с которыми он столкнулся, стараясь протолкнуть киноленту «Дома», снятую по его сценарию, после того как директор студии «Мосфильм» Владимир Сурин раскритиковал ее [258] . Кузнецов пытался возразить на требования Сурина полностью переделать фильм, Сурин отметал его возражения:
258
Киноверсия носила название «Встречи на рассвете» (реж. Е. Гаврилов и В. Кремнев, «Мосфильм», 1968).
«— Ведь это уже опубликовано.
Сурин закричал:
— Опубликовано где? В „Новом мире"? [259] Хотя какая разница? Журналы читают тысячи, а фильмы смотрят миллионы; влияние кино гораздо шире. Одно дело, вы написали, что на нем грязные портянки, но совсем другое дело — увидеть эти портянки на экране во всем их великолепии» [260] .
Возросшая роль кино и его огромное пропагандистское воздействие дало тем больше оснований тщательно следить за безупречностью образа нового советского чекиста в произведениях массовой культуры.
259
«Новый
260
Процитировано: Censorship in the Soviet cinema in Martin Dewhirst and Robert Farrell, eds. The Soviet censorship. Metuchen: The Scarecrow Press, 1973. P. 118-119.
Новый образ КГБ, создаваемый в фильмах и романах этой эпохи, опирался на арсенал пересмотренных приемов и высказываний. Рассмотрим самые заметные из них.
Восстановление доверия
Краеугольным камнем нового образа КГБ была концепция «доверия». Советское руководство в этот период весьма озаботилось необходимостью восстановления доверия, о чем свидетельствует, например, такой символический акт, как открытие Кремля для посещения публики в 1955 году [261] . По сообщению Александра Яковлева, Хрущев поднимал вопрос доверия еще до XX Съезда партии. Он приводит слова Хрущева: «Мы в Партии растрачиваем накопленный капитал народного доверия очень неэкономно. Мы не можем бесконечно пользоваться народным доверием. Каждый коммунист, как пчела, обязан искать доверие народа» [262] . Проблема доверия вставала особенно остро по отношению к органам госбезопасности.
261
Орлова Р., Копелев А.Мы жили в Москве: 1956-1980 гг. Энн Арбор: Ардис, 1988. С. 210.
262
Яковлев А.Омут памяти. М.: Вагриус, 200L С. 113.
Впрочем, показательные чистки в рядах советских органов госбезопасности, «восстановление социалистической законности», проводились не впервые — такие действия практиковались, как только приходил в немилость очередной руководитель аппарата, начиная с середины 1930-х. Но на этот раз риторика изменилась.
В своей речи на XXII Съезде партии в октябре 1961 года Шелепин не только упомянул «о доверии», но также неявным образом признал тот факт, что это доверие должно распространяться в обоих направлениях: доверие к органам должно быть и со стороны партии, и со стороны народа.
Тот факт, что Шелепин в своей речи употребил слово «совесть», также симптоматичен. Ранний советский чекизм либо обходился без понятия «совесть» [263] , либо наделял им государство. Появление слова «совесть» в речи Шелепина подтверждает и убеждение Надежды Мандельштам: понятия «совести» и других родственных нравственных ценностей вновь в изобилии всплыли на поверхность в хрущевскую эпоху, так что режим не мог больше игнорировать их [264] .
263
Сравните: статья 1932 года Цветаевой «Искусство при свете совести» в книге: Бурлак Д. К.А. С. Пушкин: за и против. Т. 2. СПб.: Русский христианский гуманитарный институт, 2000. С. 89. Советское правосудие изначально стремилось избавиться от той самой идеи вины; см.: Фельштинский Ю. Г.ВЧК/ГПУ. С. 7.
264
«Ценности, которые, как мы думали, уничтожены навсегда, восстановлены, и их следует принимать даже тем людям, которые могут обойтись и без них. Это стало неожиданностью как длятех, кто никогда не предавал эти ценности, так и длятех, кто пытался похоронить их раз и навсегда. Так или иначе, они жили, укрываясь во всех этих сереньких жилищах с приглушенным светом. А теперь они встают на ноги и набирают силу». (Мандельштам Н.Воспоминания.)
Во время правления Горбачева «совесть» появилась вновь, оказывая даже более сильный эффект, о чем см.: БуббайерФ. Сознание. Диссидентство и реформы в Советской России. М.: РОССПЭН, 2010.
Через год, в декабре 1962-го, Семичастный в своей речи в День чекиста тоже подчеркнул тот факт, что КГБ завоевал доверие партии и народа [265] . Впредь торжественные ритуализированные заверения в надежности комитета стали традиционной составляющей ежегодных празднований Дня чекиста [266] . В этот период «доверие» превратилось в важный лейтмотив фильмов о чекистах. Летом 1964 года, к примеру, писатель Юрий Герман рассказывал, что в его последнем киносценарии о чекисте герой добивается невероятных успехов в работе именно потому, что доверяет своим товарищам, даже с сомнительным прошлым. Главной идеей фильма Герман назвал «доверие», бывшее, по его словам, таким «немодным» в сталинское время [267] .
265
Правда, 20 декабря 1962.
266
См. также: обращение Шелепина на Съезде в 1959 году, в котором он уверяет советский народ, что «каждый советский человек может быть уверен, что это постыдное дело — нарушение революционной законности — никогда не повторится в нашей стране»; Речь товарища А. Н. Шелепина.
267
Герман Ю.Я отвечаю за все! С. 7.
Важность концепции «доверия» подтверждает также факт сворачивания внутренней идеологической контрразведки КГБ при Шелепине. В Комитет государственной безопасности, созданный в марте 1954 года, входило Четвертое управление, занимавшееся внутренней идеологической контрразведкой. Это Управление, официально ответственное за «борьбу с антисоветским подпольем, националистическими формированиями и вражескими элементами» [268] , на деле осуществляло надзор за интеллигенцией. Однако в период председательства Шелепина, в феврале 1960 года, Четвертое управление закрыли и объединили с несколькими другими подразделениями контрразведки в единое Второе главное управление [269] . Эта реформа стала сигналом, хотя бы формальным, отхода от привычного подозрительного отношения к интеллигенции (впрочем, все вернулось на круги своя в 1967 году, когда Андропов создал печально известное Пятое управление).
268
Колпакиди А., Серяков М.Щит и меч. С. 488.
269
Там же. С. 489.