У кладезя бездны. Часть 2
Шрифт:
Ситроен резко тормознул прямо посреди узенькой улицы.
— Пошли!
Ночью — Касба замирает. Здесь живет в основном мусульманское население, после пятого намаза аль-иша все правоверные ложатся спать, потому что Аллах ночью велел спать. Не так давно закончился Рамадан, расчет еще и на это — потому что во время Рамадана мусульмане после захода солнца разговляются, днем есть нельзя. Много, очень много надо знать, чтобы эффективно действовать в таких районах — и даже сейчас, после всего, что мне довелось пережить на Востоке, я не могу я не могу сказать, что знаю достаточно.
Для
Кошка, тощая и облезлая выскочила на меня одушевленным комком черноты, села поперек улицы и уставилась на меня своими желтыми глазищами. Как ни странно — это для меня был добрый знак, тем более что кошки так себя обычно не ведут, людей они боятся. Люди делятся на собачников и кошатников, я — кошатник. И если здесь кошка — значит, к добру, значит — все пройдет как надо.
Кошка сидела, обвившись хвостом посреди темной, грязной улицы, и смотрела на меня, как адский страж врат Касбы, не пуская меня дальше.
— Извини, киса, у меня ничего нет для тебя — шепотом сказал я по-русски — а деньги, думаю, тебя не заинтересуют.
Услышав человеческий голос — у кошек превосходный слух — кошка прыгнула в сторону и исчезла в темноте.
Я был у самого подножья лестницы довольно длинной, ступенек на пятьдесят, а дальше улица продолжалась. Получается, что если кто-то пойдет мне навстречу — он не увидит меня до тех пор, пока не ступит на лестницу. Но и я не смогу видеть, кто идет мне навстречу.
И я принял решение. Поднялся до середины лестницы и так и залег на ступеньках. Если кто-то пойдет — возможно, меня примут за клошара [32] . А возможно — и нет, как судьба распорядится. Может, именно это хотела сказать мне кошка — что мне не надо идти дальше.
Очередь протарахтела казалось бы за километр от моего неудобного и вонючего (здесь не было канализации, так что представляете…) убежища — хотя выстрелы были метрах в ста, не больше. Парашютисты иностранного легиона начали облаву на соседней улице, чуть выше, одну из многих облав, какие здесь проводились — и тараканы сейчас должны были начать разбегаться по своим норам.
32
Бездомного, нищего.
Ровно семь выстрелов. Началось.
Ловить кого-то в Касбе — дело неблагодарное. Сосед, высунувшись в окно, мог подать руку соседу с противоположной стороны улицы. А мог и не только подать руку — но и перекинуть что-то вроде веревочного моста или просто пару досок — вот тебе и готов проход. Крыши здесь в основном арабские, не островерхие, как в Европе, а плоские, потому что здесь мало дождей — и потому уходить, при наличии достаточной сноровки можно и по крышам. Здесь даже злейший враг, кровник, поможет преследуемому уйти от облавы, потому что на этом держится Касба. И потому сейчас парашютисты "входящие
Над крышами, освещая пространство внизу мертвенно-белым светом, завис Алуэтт-3, маленькая и верткая винтокрылая машина, используемая парашютистами для таких операций — у нее с обеих сторон прожекторы и два стрелка, с прожекторами совмещены пулеметы. Это должно заставить тех, кого мы ищем, принять решение уходить не крышами или через окна и спешно мосты через улицы — а по земле. Пробежать всего пару кварталов, ныряя в подъезды, продвигаясь черными ходами и квартирами на первых этажах, через которые можно выскочить на другую улицу — и уйти. Не может быть, чтобы где-то рядом не было машины.
Тем временем перестрелка — обычно парашютисты выпускали магазин — два очередями в воздух, чтобы психологически подавить атакующих при штурме — не только не стихала, но и усиливалась, уже гремели гранаты. Вертолет, назначенный в воздушный патруль над Касбой только чтобы прижать этих ублюдков к земле и не дать им уйти крышами — прошел прямо над тем местом, где я лежал, на мгновение ослепительный свет его прожекторов залил улицу — а потом все снова погрузилось во мрак, разрываемый лишь кое-где светом из окон — и через минуту в той стороне, где была перестрелка вступил в дело скорострельный авиационный пулемет. Его поспешное захлебывающееся стакатто ни с чем не спутаешь.
Отвлекшись, я едва их не пропустил. Видимо у этих тоже были ботинки с мягкими подошвами — а может быть, они надели столь популярные в арабских странах у бедноты калоши, чтобы приглушить звук шагов. Как бы то ни было — звук их шагов я услышал в самое последнее мгновение, и понял, что их там трое, никак не меньше. Рука выдернула из кармана небольшой черный цилиндр, зубами я выдернул предварительно ослабленное кольцо, потому что вторая рука у меня была занята пистолетом. И — разжав руку и услышав едва слышный щелчок запала, я сосчитал до двух и высоко подбросил цилиндр в воздух…
Светошумовая граната взорвалась где-то на уровне между вторым и третьим этажом и, по моим прикидкам — как раз на уровне глаз тех, кто спешил смотаться от засады. Как раз успел подняться, когда она долбанула — да так, что мне ощутимо ударило по голове, хотя никаких осколков там быть не могло, равно как и ударной волны. Граната была снаряжена магнием. При сгорании он дает нетерпимую для глаз вспышку, особенно нетерпимую, если глаза привыкли к темноте. И звук — примерно равный по силе разрыву снаряда шестидюймовой гаубицы, я ждал его и потому широко открыл рот, чтобы уменьшить воздействие на уши. И все равно — долбануло так, что закружилась голова, а в ушах не осталось ничего кроме звона.
Сверху, прямо на меня, посыпались осколки стекол, выбитых взрывом. Вот этого — я не предусмотрел.
Твою мать…
Толком еще не соображая, я запрыгал вперед, прыгая через две ступеньки по скользким, загаженным нечистотами ступенькам, молясь как умея только об одном — не упасть, не грохнуться со всего разбега по ступенькам, не потерять темп. Те, кто прикрывает нужного нам человека — профессионалы, если их и удастся выключить из игры — то только на минуту, не больше. За эту минуту я должен сделать то, что должен сделать.