Великий мертвый
Шрифт:
— Это наши враги, — с гордостью указал на груды черепов главный жрец. — Поэтому-то наш город столь прославлен.
Падре понимающе кивнул. Если сложить в одном месте черепа всех врагов католической церкви, наверняка выйдет, что и Рим не менее славен.
— Переведи ему, — повернулся падре к Агиляру, — что Бог гораздо более радуется смиренному духу своего раба, нежели убиенному телу его недруга.
Вожди растерянно заморгали, и падре досадливо поморщился, — его снова не понимали.
Вообще,
— Ты глупый совсем, кастиланин! — хохотали жрецы. — Чтобы стать божьим рабом, надо сначала вступить с ним в войну! Затем попасть в плен… и уж потом…
То же происходило и со словом «золото». По странной иронии богов, деньгами у дикарей служили похожие на овечий помет бобы какао, из которого они варили совершенно омерзительный на вкус напиток, а столь вожделенное для кастильцев золото индейцы иначе как «божьим дерьмом» не называли, — наверное, из-за цвета.
— Если бы ты рискнул попробовать какао, — уверяли жрецы, — ты бы уже не поменял его на все золото земли!
И уж совершенный кавардак возникал, едва падре Диас касался понятия Троицы или противостояния Сатаны — Творцу всего сущего. По их версии, лиц у Бога было не три, а четыре, и власть над миром периодически переходила от одного лица к другому — так же, как сменяются времена года или суток.
Нечто подобное происходило и сейчас. Падре начал объяснять теософскую суть креста, но индейцы тут же все извратили. Едва увидев крест, жрецы радостно закивали и показали, как точно соотносятся стороны креста с количеством тепла, приходящего со всех четырех сторон света.
Падре пошел дальше и рассказал о крещении, исповеди и причастии. Жрецы переглянулись и восторженно, наперебой забалаболили: у них все точно так же! А стоило расспросить, и оказалось, что исповедуются они, большей частью, два раза в жизни, — когда принимают крещение, да перед смертью.
Падре досадливо рыкнул и понял, что пора переходить к самому основному. Коротко рассказал, как Сеньор Наш Бог запретил Иакову приносить в жертву своего сына, но и здесь получил столь же иллюзорное «понимание».
— Раньше, когда мы были дикими, как людоеды с островов, — перевели Марина и Агиляр, — мы тоже проливали кровь своих родственников. Но Уицилопочтли запретил это — раз и навсегда. Теперь мы охотимся только за чужаками.
— Но ведь в лице Господа чужаков нет… — осторожно продолжил мысль падре, — а все люди — братья. Как же можно убивать брата
Жрецы дружно рассмеялись и начали тыкать руками в кинжал на поясе Агиляра.
— Они говорят, — смутился переводчик, — что впервые видят столь хорошо вооруженных миролюбцев.
На том и расстались. А спустя два дня, убедившись, что посланные в Тлашкалу послы мира уже не вернутся, Кортес отдал приказ выдвигаться вперед.
Мотекусома добивался встречи с тлашкальцами три дня, и лишь на четвертое утро с лично приехавшим на золоченых носилках и вставшим лагерем у самой границы Тлашкалы Великим Тлатоани вражеского Союза согласились переговорить.
— Что тебе нужно? — на скорую руку исполнив ритуал приветствия, перешел к делу Шикотенкатль — тот самый молодой вождь, что обыграл Мотекусому.
— В твои земли движутся четвероногие, — сразу же принял эту сухую манеру переговоров Мотекусома.
— Знаю, — кивнул Шикотенкатль.
— Я предлагаю перемирие, чтобы мы вместе могли убить их, — заглянул ему в глаза Мотекусома.
Эти глаза его были полны презрения и превосходства.
— Сам справлюсь, — отрезал молодой вождь.
Мотекусома удержал готовый прорваться наружу гневный всплеск.
— Тисапансинго не справился, — напомнил он.
— Там никогда не умели воевать, — отрезал Шикотенкатль.
Мотекусома, соглашаясь, кивнул и вытащил из кожаного футляра документы — самые важные из тех, что у него были.
— Смотри, Шикотенкатль, — развернул он первый. — Это донесения купцов. — За три года четвероногие трижды разорили почти каждый прибрежный город — от самого Косумеля.
Шикотенкатль дернулся, было, посмотреть, но удержался и высокомерно усмехнулся.
— Что знают купцы о войне?
— Кастилане уничтожили все свои парусные пироги, — развернул Мотекусома следующий лист. — Я думаю, они отрезали себе путь назад.
Молодой вождь не выдержал, — кинул-таки на отлично исполненный рисунок быстрый взгляд, и вновь исполнился высокомерия.
— Правильно сделали. Пироги мертвым ни к чему.
Мотекусома сокрушенно цокнул языком, но упрекать вождя в зазнайстве не стал.
— Разреши моим воинам воевать рядом с твоими.
— Ни за что.
Мотекусома на миг — не более — стиснул челюсти, но тут же взял себя в руки.
— Хорошо. Пусть они воюют с четвероногими под твоим руководством. Ты будешь ими командовать, больше никто!
Брови Шикотенкатля поползли вверх.
— Я? Твоими?
— Да, — твердо кивнул Мотекусома. — Я дам тебе право казнить всякого, кто ослушается.
Молодой вождь покраснел. Предложение было исключительно лестным. Но он и тут нашел подвох.