За вуалью
Шрифт:
Но на Рождество мама не просто выглядела как красивая скандинавская домохозяйка, но и вела себя так. Она делала имбирное печенье лучше, чем продавали в «Икее», и на кухне горели ванильные свечи. От запаха там постоянно появлялась слюна.
И мама улыбалась, в этот раз искренне, вытаскивая печенье, и мы смотрели с предвкушением на поднос, ожидая, пока печенье остынет. Когда они были готовы, мы опускали их в яичный коктейль, и это было самым вкусным угощением за весь год.
Мама наблюдала, взяв себе только одно
Остаток года был тяжелым, но я ждала эти моменты больше, чем подарки на Рождество (и это обидно, ведь родители почему — то постоянно дарили мне гадкие шоколадки «Pot of Gold», где была лишь одна хорошая конфета, но ее нужно было отыскать среди кучи отвратительных).
Я видела эту сцену перед собой. Мама, Перри, печенье, свечи. И я. Жила там.
«Ада!».
Голос мамы звал меня. Ее дух потянул меня за руку влево.
Мама в моем видении не знала этого, счастливо смотрела на детей, но я ощущала ее, как она ощущала меня.
«Ада, — снова закричала она. — Скорее».
«Где ты?».
Тишина.
«Где ты?» — повторила я, крича так, что в голове почти лопались сосуды.
«Ты знаешь, где», — прошептала она, и я поняла, что она не может сказать.
Не важно. Я знала.
Я открыла глаза и посмотрела на Джея, его лицо блестело, как пластик. Как кукла.
«Я знаю, где она, — сказала я, игнорируя перемену его лица. — Туннели метро. Где она умерла».
Он кивнул и ждал, когда я пойду. Он не знал, где она умерла. Его там не было.
Я должна была вести нас по аду.
Я глубоко вдохнула без воздуха, пошла к Эмпайр — стейт — билдинг, Джей следовал за мной.
* * *
Первое правило ада: не говори об аде.
Чем больше мозг пытался понять, где ты, тем больше он вытекал, как из дырявой кастрюли. А потом это случалось с сердцем, оно становилось похожим на жвачку. Бесполезное. А потом душу вытаскивали из твоего костного мозга.
Я пока этого не знала, но ощущала. Чувствовала ад, как голодное существо, что смотрело и ждало, когда я сдамся. Я знала это.
И я старалась не думать о том, где мы. Я шла по улицам, игнорируя все, что я видела и слышала.
Почти все.
Пока ад вызывал тревогу. Мы с Джеем быстро шли по Пятой авеню (густое вещество вместо воздуха мешало бежать, как невидимая рука), справа были мертвые сорняки Центрального парка, слева — темные и тихие здания. По моей спине будто бегали пауки, и мне казалось, что за мной следили из окон. Порой я видела, как резко задергивали штору на окне, а порой раздавался грохот двери. Но никого не было. Я вспомнила Шекспира: «Ад пуст — все бесы здесь». Но ад не был пустым. Эта иллюзия усыпляла бдительность, как кот, что лизал перед укусом.
Медленно появлялись крики. Сначала вдали, в улицах от тебя. Вскрики удивления. Они становились воплями
А потом раздавался за тобой.
Резкий нечеловеческий крик тут же заставлял кровь остановиться, этот крик умолял, чтобы все прекратилось.
Я развернулась. Джей схватил меня за локоть, и я увидела мальчика в десяти футах от нас. Большие глаза, стрижка под горшок, старая кукла с треснувшей головой в руках, у таких кукол закатывались глаза, когда их двигали.
«Почему в аду ребенок?» — подумала я, пытаясь понять невинность тут.
Джей услышал меня.
«Это не ребенок».
Стоило ему это сказать, как я поняла это.
Кукла в его руках открыла глаза.
Мальчик улыбнулся. Шире и шире.
Его лицо раскрылось пополам.
Он открыл рот и издал вопль.
Из его горла выбралась тонкая длинная рука, тощие черные пальцы были горелыми.
Я не могла отвести взгляд, а череп мальчика пошел трещинами, как у его куклы, и обгоревшая рука прижала пальцы к глазам ребенка, сжала их, как шар для боулинга.
Существо выбиралось из него.
«Нужно идти», — Джей потянул меня к себе.
Я беспомощно повиновалась, но Джею было сложно утащить меня.
«Ада! — закричал он. — Сосредоточься, Ада. Думай о матери».
Мама. Моя мама.
Я хотела остаться и увидеть существо, но должна была думать о маме.
Джей вел меня по улице, пока существо не стало точкой вдали, а потом две точки пошли в стороны. Он схватил меня за плечи и притянул к себе. Ладонь легла на мою щеку.
Мягкая. Его прикосновение было нежным.
Все тут было твердым, а он — мягким.
«Ада, — сказал он, и я вспомнила куклу в руках мальчика. Голубые глаза Джея были будто из мрамора, не видели. — Не сдавайся. Мы близко, но времени мало. Я ощущаю это. Сосредоточься. Сосредоточься».
Я закрыла глаза, его близость успокаивала, проникала глубже кожи, сливала нас в единое целое.
Он ощущался приятно. Как всегда.
Ощущался.
Я чувствовала.
Я была живой.
Я не отсюда.
Мои глаза открылись. Мне было не по себе. Я словно была в секундах от края утеса, и он вовремя оттащил меня.
Боже. Я закричала, чтобы вернуть мыслям порядок.
«Он не слышит тебя, — ответил Джей. — Идем. Ты сказала, станица пятьдесят и пятьдесят три, да?».
Я кивнула. Мы поспешили по улице, и я старалась не смотреть на Нью — Йорк.
«Интересно, какая тут Адская кухня?».
«Это шутка?» — Джей взглянул на меня на ходу, пот лился по ее пластиковому лицу.
«Я не уверена. Я уже не знаю, что смешно. Я не помню смех».
«Зови маму», — сказал он, сжав мою руку и потянув меня по улице. Мимо проехал велосипедист без шлема, его череп был раскрыт, его мозг развевался за ним лентами.