Жизнь моя
Шрифт:
Он покачал головой.
— Мама умерла несколько лет назад. Есть тетя где-то в центральных графствах. Однажды я позвонил ей, когда приехал в Британию, но… — Он пожал плечами.
Она спросила, как Моджи.
— Я думаю, в порядке. По крайней мере… — он прервался. — А если честно, не знаю. Я даже не знаю, как я сам. Все это кажется мне нереальным.
Некоторое время они сидели молча. Потом он протянул здоровую руку и коснулся Антонии.
— Мне тебя не хватало, — сказал он, не глядя на нее.
— Мне тоже.
Большим пальцем она погладила внутреннюю сторону его ладони.
— По-моему, это сверхъестественно. Я действительно нервничаю
— Знаю. Я тоже.
— Хотелось бы побыстрее это проскочить. Очень плохо, что нас будут слушать не первыми.
Она замялась.
— Ему бы тоже это не понравилось.
Вдруг она поняла, что больше не в силах смотреть на него. Она наклонила голову над кофе и почувствовала, как текут слезы. Горло перехватило. Слез быть не должно. Их и не было со времени несчастного случая. Она не могла плакать. Возможно, поэтому она чувствовала себя больной все время.
— Все, о чем я могу думать, — сказала она сдавленным голосом, — это о его лице, когда джип стал падать вниз. Я вижу его каждую ночь. Майлз выглядел таким бледным. — Она прерывисто вздохнула. — Когда джип исчез, прошло много времени, прежде чем он упал на камни. Это бесконечная тишина, пока он падал. И все это время — все это время — Майлз должен был знать, что умрет.
Внезапно в кофейне стало невыносимо жарко. Она не могла дышать.
— Я все время спрашиваю себя: когда же он потерял сознание? И сама отвечаю себе, что это должно было произойти, когда джип упал на камни. Я имею в виду, сразу же, как он упал. Это должно было быть… мгновенно. Провал — и все. Майлз не должен был понять… Он не должен был почувствовать… ничего. В огне…
Патрик не ответил. Он нежно поглаживал внутреннюю сторону ее руки, пока она сидела, низко опустив голову и изливая свою печаль.
Через некоторое время она выпрямилась и вытерла сухие глаза. В голове стучало от непролитых слез.
Они сидели рядом в молчании, в то время как клерки покупали капуччино и сдобу, а на улице, шурша, проезжали автобусы. Потом Патрик сказал:
— Твоя мама кажется милой.
Это звучало настолько нелепо, что она издала легкий смешок.
— Да, она такая. Думаю, до сих пор я этого не понимала.
Он посмотрел на часы на стене. Без двадцати десять.
— Мы должны идти.
Она встала.
— Давай закончим с этим, — сказала она.
Они попрощались на ступеньках Коронерского суда. Пасморы будут ждать его внутри, а они оба знали, что присутствие Дебры сделает затруднительным дальнейшие контакты.
Когда он открыл перед ней дверь, она взглянула на него и спросила:
— После следствия мы сможем еще увидеться, как ты думаешь? Сможем?
Он мгновение смотрел на нее. Пытался улыбнуться, но улыбки не получилось.
— Я… Я имела в виду, — запнулась она, — если ты еще этого хочешь.
Он открыл рот.
— Я все еще этого хочу, — сказал он наконец.
Он полез в нагрудный карман, достал оттуда сложенный листок и вручил ей — быстро, как будто он мог передумать и забрать листок обратно. На нем он записал свой адрес и телефон в Оксфорде вместе с инструкциями, как туда добраться. Он вынужден был это напечатать, поскольку левая рука все еще была перевязана. Она представила, как он сутулится над пишущей машинкой, нажимая клавиши одним пальцем.
Она неловко сложила бумажку и положила ее в карман.
—
— После заседания, хорошо.
Уже гораздо позже, когда они с матерью ожидали перед входом в помещение суда, она признала, что его ответ звучал двусмысленно: «Я все еще этого хочу», — сказал он. Не «мы еще сможем увидеться».
Глава 17
Обследуя район перед началом заседания, Патрик был изумлен зданием Коронерского суда.
Он ожидал увидеть нечто административное и корректное, но то, что предстало перед ним, оказалось довольно нелепым особняком в викторианском стиле: пышное здание с прихотливой каменной кладкой и башенками, как в сказке, и ярко раскрашенным гербом над дверью. Только аккуратная табличка «Это НЕ суд магистрата» подтверждал то, что он действительно находится в Суде коронера Ее Величества.
Шагнуть внутрь было все равно как попасть в другое время: но не столько к Хензелю и Гретель, сколько к Энтони Троллопу. Стены выкрашены в спокойный лимонно-желтый цвет, с глянцево-белыми рейками панелей и полированными перилами красного дерева. Лестницы сплошь покрыты темно-зелеными дорожками, вдоль них — портреты мужчин умного и любезного вида в золотых рамах.
Внизу находилась нарядная маленькая комната ожидания, которую все игнорировали в пользу лестничной площадки: Патрик и Пасморы, Антония и ее мать (две группы, удаленные друг от друга настолько, насколько это вообще возможно, и с минимальным обменом приветствиями), пожарник и два полисмена, и еще трое человек, вероятно, имевших отношение к первому слушанию. Они чувствовали себя так же неловко, как и Патрик: двое грузных мужчин средних лет с мотоциклетными шлемами в ногах и пухлая лохматая женщина в черных леггинсах и сапогах с высокими каблуками. Все трое непрерывно курили и приглушенно обменивались шутками, чтобы поддерживать присутствие духа.
Краем глаза Патрик видел Антонию, пробивающую себе путь к окну между мотоциклетными шлемами. Она послала женщине быструю улыбку и была вознаграждена раздраженной гримасой: «Разве это не ужасно?»
Примерно через десять минут полная молодая блондинка в белой блузке и черной юбке распахнула двери зала и всех зарегистрировала.
Зал суда, должно быть, служил викторианским джентльменам курительной комнатой. Он был застелен коврами цвета бургундского вина, кремовые стены украшало большое количество картин в масле, вероятно, подлинников, на торце в центре — непомерно пышный уродливый камин с хрупким фарфоровым экраном; в красивое сводчатое окно, не прикрытое портьерами, постукивал дождь. Единственным признаком того, что это все-таки зал суда, были пять рядов коричневато-красных кресел с пластиковыми сиденьями цвета ковров и стол коронера, установленный на скромном возвышении в четыре дюйма.
Это было ужасно эксцентрично и очень по-английски, и после трех лет в Оксфорде Патрик должен был бы привыкнуть к этому. Но как только он занял свое место во втором ряду, по соседству с Деброй Пасмор, и они стали ждать появления коронера, он смутился, обнаружив что у него дрожат руки.
До этого он никогда не бывал в суде, и его представления были получены в основном из кино. Все эти удобные красоты нервировали его и подчеркивали глубокую чуждость эксцентричной страны. Как говаривал Майлз: «В Англии мы все делаем иначе, старина. Ты сейчас не в своей Америке». Вот в чем была проблема! Ради Майлза ему хотелось все сделать правильно. Но он ясно сознавал, что не знает правил.