Черные волки, или Важняк под прицелом
Шрифт:
— Позвони, — сказал Боровой. Затем снова посмотрел на Мельника тяжелым взглядом и добавил: — Если, конечно, Мельник не против. Это пока еще его квартира.
— Да не против я! — истерично воскликнул Мельник. — Я же понимаю: главное для нас — это борьба.
Взгляд Борового смягчился.
— Я знал, что ты настоящий «черный волк», Мельник, — спокойно и даже ласково произнес он. — И я рад, что в тебе не ошибся.
9
Антон Боровой тщательно зачесал волосы назад и вгляделся в свое отражение.
Антон растянул тонкие губы в улыбку, и на лице появилось иронично-зловещее выражение. Да, физиономия что надо. Недаром черномазые так съеживаются, когда случайно встречаются с ним взглядом. Чуют, мрази, опасность.
Антон надел свежую футболку и джинсы. Подумал — и добавил к футболке вельветовый пиджак. Затем придирчиво оглядел свою внешность в зеркале. Обычный московский парень — может быть, студент, а может — молодой специалист какой-нибудь небольшой, но успешной фирмы. Светлая челка упала на глаза, и Антон небрежным движением откинул ее со лба.
Еще год назад он выглядел совершенно иначе. Не был ни этой бабской прически, ни этого идиотского пиджака, ни этих «педерастических» светло-голубых джинсов. Колючий ежик волос, черная куртка, черные штаны и ботинки на шнуровке. Униформа настоящего «черного волка», прячущая под собой тренированное тело, готовое и к боли, и к испытаниям и, словно высшим отличительным знаком, украшенное свастикой. Справа, прямо у сердца. А на левом плече — летящий ворон, сжимающий в когтях такую же свастику, только поменьше.
Прикид пришлось поменять, внешность изменить, а татуировки — безжалостно свести. Татуировок было особенно жалко. Их делал настоящий мастер. И не просто мастер, а человек высочайшей духовной закалки. Человек, который отдал жизнь за идею.
Антон прижал кулак к сердцу, а затем резко выбросил его вперед в приветственном жесте и глухо проговорил:
— Белая раса!
— Чмо черномазое, — презрительно проговорил, глядя вслед негру, Штырь.
— Тише ты, — процедил сквозь зубы Боровой. — Я тебе сколько раз говорил — мы не должны выпячиваться. Нужно выглядеть, как все.
— Да че со мной не так-то? — Штырь наклонил голову и оглядел себя. Снова поднял взгляд на Борового и недоуменно проговорил: — Все, как у тебя.
— Я не про одежду. Базар надо фильтровать. Это здесь ты свой, а там ты среди врагов, понял? Каждый, кто не с нами, — потенциальный враг. Запомни: никаких радикальных высказываний. Чтобы осуществить задуманное, нам нужна четкая, отлаженная схема действий. И поведение на людях входит в эту схему.
— Да ладно, ладно. Я понял.
— Ты от всех татуировок избавился?
— Сам ведь знаешь, что от всех.
— А на затылке?
— Да кто там увидит! У меня ж прическа, как у педрилы. Скоро волосы до жопы дорастут. Шифруюсь, блин, как Штирлиц.
Боровой
«С какими кретинами приходится работать, — неприязненно подумал он. — Ну, ничего. Они — расходный материал. За ними придут другие — умные, образованные. Вот тогда и посмотрим, чья возьмет».
Мимо прошел индус. Боровой, по старой привычке, от которой никак не мог отделаться, проследил за ним взглядом, но тут же одернул себя — «не смотри». В груди глухо рокотнула ярость, и Антону пришлось здорово постараться, чтобы взять себя в руки.
Штырь ухмыльнулся.
— А это как называется? — насмешливо поинтересовался он.
— Что?
— Да вот это — как ты глазами на черного зыркнул. Будь я на его месте — я бы обосрался от страха. А еще на меня наезжаешь.
Антон пристально посмотрел на Штыря — тот мгновенно согнал с лица ухмылку.
— Ты уточнил место и время встречи? — сухо спросил Антон.
Штырь кивнул:
— Да. Сегодня в девять вечера, в хибаре возле скапища.
— Не скапища, а капища. Я же тебе объяснял — это у них что-то вроде алтаря.
— Да мне один хрен, — пожал плечами Штырь.
— Ты должен уважать веру наших предков.
— Да я уважаю. Только понять не могу, на хрена вообще какая-то вера нужна? Перун-мерун. Сказочки все это. Вот у нас — дело. Святое дело! Правда ведь, Боров?
— Правда. Только ты поменьше языком трепи.
Батя — высокий, широкоплечий, русобородый — в длиннополой рубахе, перепоясанной веревкой, взглянул на Борового сверху вниз и прогудел:
— Обожди здесь, в сенях. Мне нужно договорить с гостем. Я оставлю дверь открытой, можешь послушать. Тебе это тоже будет полезно.
Он вернулся в «горницу» (так он называл небольшую комнатку со стенами, обшитыми драным рубероидом) и уселся на самодельный широкий стул. Собеседника Бати Боровой отсюда не видел, но по интонации голоса догадался, что это журналист.
— Так вы не договорили… Что, по-вашему, будет с человеком после смерти? — спросил гость. — Христианство обещает нам рай или ад. Ислам тоже. А что на этот счет говорит язычество?
— Велес уводит душу по Млечному Пути в вирий, — пробасил в ответ Батя. — Тот, кто набрался в жизни всякой дряни — эгоизма, бесчестных или беспутных поступков, с моста свалится в огненную реку, которая выжжет все наносное. Если ничего не останется — значит, человек был дрянью. А если останется — человек может снова попробовать пройти по мосту.
— Здорово! А известно, что происходит с человеком в вирии?
Батя снисходительно улыбнулся.
— Конечно, брат. В вирии люди живут обычной жизнью, пока не придет срок, а на земле не зачнется подходящее тело. А как найдется, аист берет подходящую душу и переносит ее в свободное тело. Там душа развивается до восьми или десяти лет, и только после этого дитя превращается в человека.
— Значит, смерть — не конец? — не без юмора спросил журналист.
— Конечно нет, — спокойно и терпеливо ответил ему Батя. — Для язычника смерть не конец, а этап, своего рода сессия после семестра.