Цицианов
Шрифт:
Повторяем, нет никакой возможности провести границу между вооруженными столкновениями горцев и русских в 1722—1817 годах и теми, которые происходили в более позднее время. Поэтому есть все основания считать Персидский поход Петра Великого началом того эпохального явления, которое назвали впоследствии «Кавказской войной». К началу XIX столетия, когда главнокомандующим стал Цицианов, все племена Северного Кавказа, имевшие опыт общения с русскими, рассматривали их как незваных гостей и накопили больший или меньший заряд неприязни к ним. Многие роды готовы были мстить за смерть родичей и другие обиды.
Несмотря на то что к 1802 году Россия уже почти столетие воевала с горцами, в Петербурге все еще не сложилось представление о политике по отношению к ним. Кроме того, ситуация радикально менялась при необходимости защиты Грузии и обеспечения бесперебойной связи между Закавказьем и Россией. 16 января 1800 года Кнорринг отрапортовал Павлу I об очередном «умиротворении» чеченцев. В ответ на угрозу разорить их земли жители нескольких аулов обещали прекратить набеги, возмещать ущерб от действий ослушников в двойном размере, а самих их выдавать российским властям. Они даже поклялись на Коране не пропускать через свои земли другие отряды. «Таким образом, все сии чеченские народы, простирающиеся до 10 000 человек, защищаться оружием могущие, введены в совершенное полезное для здешнего края обуздание и паче тем ощутительнейше, что ими не только преграждается путь многим тысячам горских народов, доселе партиями Кавказский кордон злодеяниями обеспокоивавшим, но сии последние по примеру чеченцев ищут уже через нарочно посланных своих ко мне помилований
Здесь следует отметить одно важное обстоятельство, не утратившее значения и в дальнейшем. Горцы часто шли на переговоры и заключали «вечные» соглашения, не имея намерений эти соглашения выполнять. Зачем они это делали? Во-первых, такие переговоры и клятвы предоставляли важную передышку или даже прощение прежних «шалостей». Во-вторых, это могли быть ходы в политической жизни горского общества. Дело в том, что не только русские использовали национальные формирования в своих целях, но и горцы руками русских солдат сводили счеты со своими недругами: вольное общество или владетель, заключивший соглашение о подданстве, рассчитывал на покровительство своего могучего патрона. Наконец, переговоры и заключения договоров сопровождались угощениями и подарками. Это тоже нельзя сбрасывать со счетов.
Спустя два года тот же Кнорринг объяснял Александру I причины отсутствия мира на Кавказской линии: «Народ здешнего края, границе здешней противоположный, есть совершенно хищный, и что добрые им советы, ласки и наставления не в силах никак удержать его в добронравии и спокойствии, а тем более еще отвратить его от воровства и грабительств, да и внутри линии здешней жительствующие в большом количестве разных родов народы не меньше почти требуют за собой наблюдения, как и самые заграничные жители». Вывод: надо усиливать войска [563] . В Петербурге многие всерьез полагали: горцы «бунтуют» по причине того, что им никто не объяснял: грабить путников и убивать их — нехорошо. Князь А.А. Чарторыйский писал Цицианову 1 августа 1804 года: «…здесь думали мы отправить туда человека, который бы влиянием своим в сих горцах и связями, по родству и долговременному там пребыванию снисканными, мог бы все привести в устройство; для сего способнее не находили как отставного генерала Горича, который сам вызвался взять таковое трудное на себя поручение, однако к отправлению его не решились» [564] . И правильно сделали! Судя по всему, речь идет об Иване Петровиче Гориче, происходившем, как было указано в официальных бумагах, «из кавказских горцев». Это был боевой генерал, накопивший большой опыт в ходе Русско-турецких войн 1768—1774 и 1787—1791 годов. Правительство неоднократно пыталось использовать местных уроженцев для проведения своей политики на Северном Кавказе. Знаток этого края, один из соратников А.П. Ермолова, начальник штаба Отдельного Кавказского корпуса (1816—1829) генерал А.А. Вельяминов писал по поводу этих попыток превратить Кавказско-горский эскадрон царского конвоя в своеобразный рассадник администраторов: «Всякий горец, как бы ни был он уважаем в своем народе, теряет это уважение и доверенность, как скоро начнет действовать согласно видам нашего правительства… Это, однако, не означает, что бесполезно было бы брать в конвой горцев, многие из них, по возвращении, могут, по крайней мере, быть употребляемы как тайные агенты» [565] .
563
АКАК Т. 1.С. 716, 741.
564
Там же. Т. 2. С. 231.
565
Петин С.Собственный Его императорского величества конвой. Исторический очерк. СПб., 1899. С. 94-95.
Одним из важных источников сведений о горцах Северного Кавказа были записки полковника Бурнашева. По его собственному признанию, он своими глазами почти ничего не видел, а руководствовался «объяснениями наилучших людей». Эти-то анонимные информаторы (скорее всего, кабардинские князья) и объяснили представителю коронной администрации, что кабардинцы — «главнейшие между народами от Каспия до Черного моря… Кабардинцы между всеми горскими народами кроме дагестанцев имеют преимущество; все прочие рода, как то кумыки, чеченцы, карабулаки, аксанцы, андисцы, асетинцы, абазинцы и беслиненцы и прочие, не только подражают оным во нравах во всех обычаях, но отчасти от них зависели и платили им дань». Далее следуют евроцентричные пассажи о нравах этих народов: «…Нравы их совершенно испорчены, ибо междоусобное несогласие застарело и вкоренилось так далеко, что и звание правды им почти чуждо… Весь предмет их жизни состоит только в грабительстве; первое правило всякого владельца есть отнять или украсть все, что в глаза может представиться… Глас общего совета есть положение вместо законов служащее, но сохранение сих установлений никогда не бывает прочным… легкомыслие делает их клятвопреступниками» [566] . В полном соответствии с уже сложившейся традицией восхищения «благородными дикарями» Бурнашев сравнивает нравы кабардинцев с нравами древних спартанцев, с симпатией пишет о их воинской доблести. «Обязательным» элементом описания Северного Кавказа является упоминание о следах христианства, которое когда-то исповедовало местное население [567] .
566
Бурнашев К.Описание горских народов. С. 4, 6—7.
567
Там же. С. 11-15.
Только в 1840-е годы правительство осознало, наконец, какой могучей силой сопротивления обладают горцы. В начале же XIX столетия этого, судя по всему, никто не понимал. В ноябре 1800 года граф Ф.В. Ростопчин сообщал генералу Кноррингу о намерении Павла I направить в Грузию три пехотных полка и один драгунский: «Тогда же уймутся и своевольство горцев, и беспокойство владельцев берегов Каспийского моря» [568] . Еще ранее А.В. Суворов писал: «По собственному моему в бытность на Кубани и поныне испытанию, не примечено народов, явно против России вооружившихся, кроме некоторого весьма незначительного числа разбойников, коим по их промыслу все равно, ограбить российского ль, турка, татарина или кого из собственных своих сообывателей» [569] . Опытнейший военачальник тоже ошибался. Действительно, в те времена среди народов Кавказа не было и быть не могло политического или идеологического национализма и питаемой им вражды. Отсутствие политических институтов в европейском понимании этого слова не позволяло сформироваться и сохраняться каким-то прочным политическим установкам, а сравнительная краткость и малая интенсивность контактов не позволяли закрепиться антирусским тезисам с помощью фольклорной традиции. Более того, русские, появившиеся на Кубани и Тереке, находились вне традиционных целей набеговой системы. Они были, образно говоря, новое блюдо, которое там не сразу распробовали. Но дальнейшие события показали, что на Северном Кавказе проявилось известное правило: «сила действия равна силе противодействия», — по мере возрастания военной активности России нарастало и сопротивление горцев.
568
Дубровин Н.Георгий XII, последний царь Грузии… С. 167.
569
Суворов А.В.Письма. М., 1986. С. 56.
Поручика
570
Жизнь Александра Пишчевича… С. 108.
571
Картина Кавказского края… С. 75.
572
Там же. С. 75-77.
В письме А.Р. Воронцова от 6 февраля 1804 года читаем: «…Так как истребление их (дагестанцев. — В.Л.) дляспокойствия Грузии и около нее весьма желательно, то не полезно б ли было пленных из них, кроме тех, кои употребляются на обмен наших, чтоб при получении их после сражения не только близ Грузии не оставлять, ниже на Кавказской линии, так как сущих разбойников отсылать в Сибирь, где и употреблены бы быть они могли в заводских работах, о чем и собратья их, известясь, может, и опасались бы не жить в покое… О чеченцах также желательно бы было знать, так как о роде весьма беспокойном для стороны Кавказской линии, — не нужно ли и какой способ имеется об усмирении или также истреблении их?» [573] В представлении одного из первых лиц государства, человека весьма образованного, дагестанцы и чеченцы — сравнительно небольшие группы бандитов, которых можно просто-напросто перебить, в том случае если они не устрашатся ссылки в далекую Сибирь. В Петербурге не могли себе представить, что речь идет о целых народах, «истребить» которые невозможно. Разумеется, канцлер и в уме не держал действия, которые сегодня назвали бы геноцидом.
573
АКА К. Т. 2. С. 456.
Цицианов решил «просветить» своих высокопоставленных коллег. 10 марта 1804 года он написал Чарторыйскому относительно возможности ссылки в Сибирь пленных горцев: «…Не могу не изложить перед вашим сиятельством затруднений, встретиться могущих при приведении в действие оного предначертания. Первое: редко азиятцы, а тем паче лезгинцы отдаются в плен живыми и за первую обязанность почитают, не оставляя раненых в руках христиан, увозить их. Второе: военная осторожность их, превышающая таковые других азиатских народов, и мастера выбирать местоположения выгодные не допущают наши войска делать на них нечаянные нападения, без коих плен никогда чувствительным быть не может, доказательством чему служит и то, что храбростью и искусством равных себе мало имевший, покойный генерал-майор Гуляков в пяти одержанных победах не мог сделать и 50 человек плена, кроме Белоканского дела, и то грузинской конницей, привыкшей добычу пленных почитать своей, хотя их я и отучил под Ганджой. И так, по мнению моему, когда плен помощью Божьей будет восходить до 200 человек, то в Сибирь их отправлять есть полезно, лишь бы там они большим числом вместе не были. Ко всему сему должно прибавить, что умножение казачьих полков здесь необходимо. Относительно чеченцев… имею честь сообщить, что осторожность наших войск, на кордонной страже стоящих, частые от нас набеги военной рукой на их равнины (кои не могут представлять столько опасности) летом для отнятия способа жать хлеб, стравливая его, а зимой и осенью для захвата скота без выкупа суть самовернейшие средства к усмирению сих разбойников, от оплошности наших войск новую храбрость и новую дерзость приобретающих, к стыду войска российского. К сему потребен подо мной начальник на линии — больше военный, нежели мирной, и штаб-офицеры, не по одному списочному показанию оными чинами называющиеся и не деяниями службу свою считающие, а летами, кои провели в службе, не отличаясь ничем, не имея к тому пылкого желания и не ища к тому случая. Все славные войска в Европе, как вашему сиятельству известно, стали на чреду славы своей только тогда, когда отличие и военные дарования, а не старшинство возвышало их в чинах и доставляло тем случай отличаться вящще и вящще к пользе службы» [574] . Как мы видим, Цицианов выдвинул план, который и был реализован впоследствии, — всяческое «стеснение» горцев, подрыв их благосостояния, бдительность войск на линии. Другими словами, речь шла о стратегии, впоследствии получившей название «правильной осады».
574
Там же. С. 761-762.
Сведущий иностранный дипломат в 1844 году так определил одну из причин составления неисполнимых планов боевых операций на Кавказе: «…Проект имперского правительства достаточно наглядно свидетельствует, до какой степени ошибаются в Санкт-Петербурге относительно характера этой войны и в сущности тех трудностей, которые она представляет. Это неведение есть факт настолько малоправдоподобный с первого взгляда, что нуждается в объяснении. Я уже отмечал некоторые черты шарлатанства военных руководителей. Это — эффектные сцены некоей комедии, которая разыгрывается в течение многих лет и которая, по всей видимости, еще будет разыгрываться долгое время на Кавказе. Доклады, в которых неудачи и ошибки скрываются, а самые скромные удачи превращаются в разительные успехи, передаются военным командованием различных корпусов в генштаб Тифлиса, все это делает трудным контроль, впрочем, в Тифлисе довольно предрасположены принять версию, предназначенную быть хорошо встреченной в Санкт-Петербурге. Благосклонности добиваются и даруют ее только этой ценой. Это постоянное подделывание фактов портит их смысл до такой степени, что делает невозможным их уточнение, оно, в конечном счете, перестает быть подозреваемо; лекарство, которое подает малопристойную мысль прикрыть эти неудачи… В Санкт-Петербурге учрежден Закавказский комитет под председательством наследника великого князя. Доля самостоятельности, представленная шефу армейского корпуса на Кавказе, сокращена. Именно внутри этого комитета, к совещаниям в котором часто присоединяется император, решаются все вопросы как относительно гражданской администрации, так и военных операций. Все эти решения носят более или менее тот же характер незнания страны, что делает их почти неприменимыми» [575] .
575
Депеша французского консула в Тифлисе виконта де Кастильона к министру иностранных дел Гизо. 27 мая 1844 г. // Тарих. 1996. N° 2/3. С. 60.