Де Рибас
Шрифт:
Конечно, это было преувеличение. Конечно, как писал Виктор, все понимали, что Густав получил от султана изрядный куш, чтобы не допустить эскадру Грейга в Средиземное море. Но Грейг и решил дело: блокировал королевский флот в Свеаборге, а шведские офицеры взбунтовались против своего короля и отвели свои части из-под Фридрихсгама. К тому же Дания объявила войну Швеции, но Пруссия и Англия забила в дипломатический набат, и датчане помирились с Густавом на восемь месяцев…
На этом военно-дипломатическом фоне и продолжалась осада Очакова. Флот теперь нес потери не столько от османов, сколько от осенних бурь, а Рибас получил
Он был в мягких сафьяновых сапожках, синем кетмене, смушковая шапка на бритой голове — круглая, как у архимандрита, а сабельные ножны «играли» чеканкой и камнями. Узнав, что приглашен на совещание, черноусый атаман бойко спросил:
— Как у князя, значит, будем малиновую воду пить? Ему эта вода, может, впрок, а для нас слишком крепка.
Рибас рассмеялся и сказал в тон:
— Я предложу вам исключительно слабый напиток, Антон Андреевич. Он прожигает железо и растворяет медь, а поэтому годен лишь для питья.
На столе в каюте он расстелил собственноручно изготовленную карту устья лимана, очаковского берега и острова Березань.
— Фельдмаршал приказал взять этот островок у турок, — сказал Рибас.
— Возьмем, если отдадут.
— А отдадут?
— Если сердито попросим.
— Берега круты, — показал на карте бригадир. — Сам остров, как крепость. Но должно же быть место, где можно высадиться?
— Только вот здесь, — Головатый показал на карте.
— Почему именно здесь?
— А тут у них стоит батарея. Значит, слабое место.
— Надо бы это разведать, — сказал бригадир. — Промерить глубины. Узнать: сильна ли батарея. Какие там пушки. Можно ли к берегу подойти на галерах?
Договорились о дне и часе ночной вылазки к острову. Условились держать связь. Английскую горькую водку Головатый не одобрил. Послал казака в лодке за горилкой. Закусывал переспелым арбузом и хлебом, на который густо мазал коровье масло. Учил бригадира этой закуске, и Рибас, отведав, заподозрил, что кошевой атаман отчасти гурман. Головатого и в глаза и заглазно казаки называли Соломоном, но в уместности этого прозвища бригадир убедился, когда его сотрапезник сказал:
— Много казаков может полечь на острове. Надо так сделать, чтобы у них был прямой интерес взять его.
— Князь при успехе дела всех наградит.
— Так-то оно так, — Головатый крутил смоляной ус — Но сейчас уж листопад. О чем казак думает? Где зимовать придется. Пусть Потемкин распорядится, что казаки на Березани устроят свой кош, куреня поставят. За свой курень, даже если его еще и нет, другая война будет.
Рибас обещал снестись с князем. Позже Головатый доносил, что вокруг острова великие мели и подводные камни, которых нет только возле турецкой батареи. Бригадир приплыл от очаковского берега к кинбурнскому, и был встречен в шатре атамана обильным столом.
— Поставим кош на Березани, угостим вас, бригадир, гетьманским борщем. А сейчас не взыщите — вот кулеш, вот шпундра.
Узнав, что на столе и печенка с чесноком, и караси в сметане, а шпундра — это кабанья грудинка
— В пехотных полках и каше рады, а у вас такие яства.
— В плавнях добываем, — ответил Головатый. — Вчера двух кабанов взяли. А караси эти уж нам надоели.
— Разрешил вам князь ставить кош на Березани, — сообщил Рибас, и атаман повеселел:
— На березанский обед приглашаю! Султанских блюд не обещаю, но мясные пальчики будут. У меня повар — крещеный турок.
Условились брать остров двумя подходами. Сначала на мель выйдут казачьи лодки, схлестнутся с батареей, а потом Рибас подведет галеры. И седьмого ноября под моросящим рассветным дождем начали дело по плану. Двадцать дубов с легкими пушками устремились в лоб на батарею, на которой шесть медных английских гаубиц не заставили себя ждать — окутались дымом, эхо пальбы раскатилось над темной черноморской волной, картечь жалила нещадно. Казаки не отвечали. С палубы галеры в трех милях от острова Рибас наблюдал в зрительную трубку крепость, где поняли, что предпринимается десант, и через палисады и вал к батарее скатилось до роты зеленых фесок.
Как только зашуршал песок под днищами, с дубов ударил пушечный и ружейный залп, крестясь у бортов, выхватывая сабли, казаки прыгали в воду и под картечью бежали к берегу, у кромки воды падали, поджидали отставших, и Головатый поднял сотню на приступ.
Бригадир не стал дожидаться исхода сабельной рубки, повел галеры к острову. Две из пяти тотчас сели на мель. Схватка в ложементах при батарее еще продолжалась, когда Рибас приказал бить пушкам с галер, целясь по валу, чтобы отрезать возможную помощь из крепости. А крепостные батареи, не считаясь с тем, что бой на берегу не угас, стали бить и по своим и по чужим — остатки зеленых фесок хлынули за вал. С трех галер бригадир обстреливал крепость три четверти часа. Затем велел выпустить три ракеты в сторону Очакова, сошел в лодку, на ней добрался до мелководья и пошел к берегу по пояс в холодной воде, которую рябила шипящая картечь.
— Зачем ракеты? — спросил Головатый, когда Рибас лег рядом в ложементе.
— Три фрегата сейчас от Очакова подойдут. Потери большие?
— Человек двадцать с богом беседы ведут.
После вынужденного ноябрьского купанья многих тряс озноб и захваченный матросами бригадира бочонок водки пришелся кстати.
— Маловато нас для штурма, — сказал Головатый. — А сидеть тут до ночи — горилки не хватит.
— Готовь атаку, — сказал бригадир. — Дождемся фрегатов и под их пушки пойдем.
Но когда фрегаты приблизились и загрохотали пушки больших калибров, на валу крепости появился турок с белым флагом на пике.
— Сдаются или выманивают? — сомневался Головатый.
— Пошли охотников на проверку.
Казаки-добровольцы вернулись с известием, что крепость сдается при условии, если гарнизон выпустят в Очаков. Рибас тотчас послал в главную квартиру Потемкина гонца, и тот вернулся после полудня с приказом: требовать безусловной сдачи. Турки раздумывали до первого залпа с фрегатов и сдались. Двухбунчужный Осман-паша вывел на вал триста двадцать солдат гарнизона. Удача объяснялась тем, что турецкий флот ушел к румельским берегам и что осажденные опасались: ядра с фрегатов попадут в минные погреба, доверху наполненные порохом. В трофеи зачислили двадцать одну пушку и две тысячи четвертей муки.