Дело «Тридевятый синдикат»(другая версия)
Шрифт:
Первыми угадали коллеги профессора. Они поднялись с жёлтой мостовой, мрачно посмотрели на своего научного руководителя, засучили рукава и деликатно, копытами, объяснили своему бывшему шефу, что он неправ. И тут рухнула бамбуковая изгородь и, строго по сценарию, в дело вступил «папа». Путь к статистам лежал через кресло режиссёра.
— Огонь! — азартно скомандовал самый вредный бельчонок. Его братья и сестрички вонзили свои белые зубки в «тетиву». Лиана лопнула. Прицел был точен. Кокос угодил в самую середину огромной кучи малы, в которой периодически мелькали
— Умеет папа кадры подбирать, — умильно прошептала Яга, не отрывая глаз от зеркальца. — Ещё пара таких тренировок — и их голыми руками можно брать.
Фрау Грета проснулась от грохота. Кто-то ломился в дверь и стучал явно не руками.
— Бегу, бегу… — запричитала фрау, торопливо одеваясь, — не фулюганьте!
Дверь слетела с петель, и на фоне полной луны перед испуганной старушкой предстал красавец-мужчина с крутыми козлиными рогами. Он был одет в безупречный чёрный фрак, белую манишку, бабочку, был слегка небрит, слегка нетрезв, а в руках держал огромный букет жёлтых роз.
— Ты жива ещё, моя старушка? — вопросил он хорошо поставленным опереточным баритоном.
— Жива… пока… — испуганно прошелестела фрау.
— Жив и я, — успокоил её ночной визитёр, — привет тебе, привет. — Он картинно опустился на одно колено и протянул старушке букет. Та немедленно растаяла и жеманно приняла подарок.
— Пусть струится над твоей избушкой… — вдохновенно продолжил неизвестно откуда взявшийся воздыхатель, но фрау Грета, раздираемая любопытством, его прервала:
— Ты кто?
— Я посадский озорной гуляка, — последовал довольно невразумительный ответ, — у меня в кармане финский нож… — Это понравилось фрау уже меньше. — Беспредел, разборки и гулянка, моя жизнь…
— Да что ты, милый, врёшь? — решительно прервала ночного гостя фрау, успевшая взять себя в руки. — Ты ж в душе-то добрый, я таких за версту чую. Неужто рука поднимется старушку обидеть?
— Мои шер ами! — возмутился Паромщик, а это, естественно, был он. — Я… да ни за что! Я здесь, правда, не один… — Черт вздохнул. — Мои коллеги не такие утончённые натуры. Если по правде, — доверительно зашептал он, — ну такие грубияны… мужланы, одним словом… слушай, я ж артист, а ты меня из образа выбиваешь. Столько репетировал, и все коту под хвост! У тебя кот есть?
— Нет, — прошептала старушка. Она уже не очень верила в благополучный исход этого ночного визита. — Кролик есть. С чёрными ушками, — зачем-то добавила она, — морковку у меня ворует… все поймать не могу…
— Поймаем, — успокоил Паромщик, доставая сигару, — огня мне!
В дверном проёме появился ещё один чёрт, с факелом в руках. Низкий лоб, выдающаяся вперёд челюсть и вообще вся его наружность говорили о том, что интеллектом он не блещет. Вошедший молча ткнул факелом в лицо своему новому шефу. Сигара загорелась вместе с бакенбардами. Получив копытом в живот, мужлан довольно быстро покинул помещение, вереща на
— Вот видите, — недовольно пробурчал артист, гася баки, — с кем работать приходится. Доверь таким спички… так что там у нас дальше-то? А! Вспомнил! Пусть струится над твоей избушкой небольшой, весёлый костерок!
Фрау Грета обежала гостя и высунулась наружу. Избушка была завалена хворостом по самую крышу. Вокруг суетилась рогатая братва. Кто-то подтаскивал хворост, кто-то уже разжигал факелы.
— Ребятушки, да за что? — взмолилась старушка.
Паромщик, вольготно расположившись в любимом кресле Греты, небрежно закинул копыто за копыто, выдернул из-за лацкана фрака бутылку экстра-эликсира, сделал длинный глоток и, удовлетворённо вздохнув, произнёс:
— Я натура тонкая, чувствительная, поэтому говорить с тобой будут другие. Очень хотят наши братки с тобой потолковать за жизнь… а уж договоритесь вы за жизнь или нет… пардон, мадам, вам решать.
— Я мадемуазель! — возмутилась фрау Грета.
— Сочувствую. — Гость скорбно качнул рогами. — Тем более обидно в цвете лет…
В дверном проёме появились ещё три накачанные фигуры, обвешанные браслетами и гайками.
— Ну че, бабанька, побазарим за жизнь?
К русскому сленгу старушка была непривычна, но то, что базар может плохо для неё кончиться, поняла сразу.
— Значит так, старая. Капусту шинкуешь? Шинкуешь.
— Да какую капусту? Огород почитай лет пятьдесят не сажала. Мухоморчиками живу, корешочками, травками разными, настоечками…
— По поводу двух последних позиций мы попозже ещё побеседуем, — пообещал Паромщик, допивая свою бутылку.
— Долю в общий котёл не откидываешь? Не откидываешь, — продолжал перечислять качок. — Так что делать-то будем, бабанька?
— Не знаю… — Старушка развела руками.
— Бригаду собственную имеешь, — качнул копытом Паромщик, — с нашим злейшим… другом диаволом связалась.
Фрау ошарашенно посмотрела на чертей.
— Люцифер вам враг? — удивилась фрау.
— Я этого не говорил, — мохнатый палец Паромщика отрицательно покачался перед носом ведьмы, — однако на данный момент сей субъект нам, так сказать… слегка мешает. Политику неправильную ведёт. Невинных девушек с пути истинного сбивает. Вот как вас, например… фройляйн Грета.
Качкам это надоело. Их новый шеф нахально хлебает эликсир, а им приходится работать на сухую.
— Короче, старая! Долю в общак, Лютому в морду. И вообще, кто не с нами, тот против нас!
В дверном проёме взметнулись зажжённые факелы.
— С вами я, с вами! — заверещала ведьма. — Объясните только, что делать-то надо.
— Вот это базар! Шеф лучше нас объяснит. — Качки не спеша удалились.
— Скоро здесь появится добрый молодец. Большой человек в нашем деле. Папой его величают. Может представиться и Ильёй. Погоняло у него такое. Надобно по русскому обычаю его принять, накормить, напоить, в баньке попарить. В русской баньке, — строго добавил Паромщик. — После баньки, как положено, кубок поднести с эликсиром.