Главный рубильник (сборник)
Шрифт:
На дороге никого не поймали. Просеяли округу как сито. Леку не появился, но по телефону разговор с Мигелем имел серьезный. Тот осунулся и помрачнел. Группа захвата работала днем и ночью. Поштига метался вместе с ним по окрестностям, опрашивал старожилов, искал забытые картографами каменистые дороги. Возвращаясь вечером домой, Оливера остановил машину на взгорке, дождался, когда пыхтящий автобус догонит его, махнул рукой. За рулем сидел пожилой индеец в клетчатой рубахе и потертых донельзя джинсах.
– Оттуда? – спросил старик нездешним выговором, махнув рукой в сторону серых
Оливера кивнул, оглядел салон. Сиденья бесстыдно растопырили порванную обивку, часть стекол автобус потерял уже несколько лет назад. Седой крестьянин храпел у выхода. Пол был заплеван и усыпан огрызками.
– Нет пассажиров? – спросил Рауль. – Как зовут тебя?
– Хуан, – усмехнулся индеец. – Сегодня уже два раза опрашивали. Только от меня толку мало. Я полгода здесь всего. Не осмотрелся еще. Для меня пока пассажиры все на одно лицо.
– Гуачо? – показал Оливера на раскрашенную гитару, висевшую за спиной индейца.
– Кечуа, – ответил индеец, затем понял, усмехнулся. – Да. Немного играю. Когда жду пассажиров.
– Откуда сам? – поинтересовался Рауль.
– Эквадор, – хитро улыбнулся индеец.
Тут только Рауль разглядел, что морщины на левой щеке старика пересекает уродливый шрам.
– Сын у меня в Комодоро. В порту работает. А я вот сюда перебрался. Не люблю ни море, ни пампу. Скучаю по горам. У вас хорошо. Пусть даже работы мало и песо скоро можно будет только подтираться. Зато спокойно.
– А в Эквадоре? – спросил Оливера.
– В Эквадоре тоже хорошо, – заметил старик. – Сейчас тепло. Там всегда тепло. Даже жарко. Иногда горячо! Видишь? – ткнул себя пальцем в шрам. – Он мог бы быть и на горле.
– И все-таки, – нахмурился Оливера. – Если ты человек здесь новый, может быть, заметил что-то необычное?
– Заметил, – кивнул индеец. – Ты стал раньше ездить на работу и позже возвращаться. Гонять стал. Нервничать.
В кармане Оливеры запищал телефон.
– Шеф! – прорезался голос Поштиги. – Нашли Фиделя!
– Где? – напрягся Рауль.
– Все там же! – заорал Пабло. – Километров сто – сто двадцать к востоку от первой точки! Он к железной дороге сам вышел! Станция там. Бар-гу-зин!
– Бар-гу-зин, – бессмысленно повторил Оливера. – Русские доставят его как и раньше?
– Нет! – радостно заорал Пабло. – Леку полетел за ним сам!
– Не нужно гонять, – продолжил старик, когда Рауль убрал телефон. – Я прожил достаточно лет, чтобы понять – никогда не догонишь, когда спешишь. Остановись, все придет само. А пассажиров у меня хватает. Просто они уже дома. Вечером в город никто не едет. Чего в городе ночью делать? Рынок с утра. Здесь чужих нет, начальник. Проживу лет десять, и я своим стану.
– Удачи, – кивнул Рауль и вышел на улицу. Старик широко улыбнулся через стекло, зацепил пальцами струны гитары над головой, подмигнул и с натужным скрежетом тронул автобус с места. Оливера смотрел ему вслед и думал, что это он сам приговорен к заключению в тюрьме с правом ночевать дома под боком у нелюбимой жены, а настоящая жизнь вот она. Только что проехала мимо него на полуразбитом автобусе.
На второй день, после того, как Леку, злобно шипя, водворил беглеца на место, Рауль вошел в камеру, сел напротив Проныры, внимательно оглядел. «Старик
– Как ты это делаешь? – спросил, выдержав паузу.
Фидель поднял голову, пригляделся, странно блеснув имплантантом в одном из зрачков, усмехнулся.
– Я плохо учился, начальник. Ничего не могу объяснить. Чанг мог бы. Но его убил Хавьерас.
– Хавьерас это тот, кто должен был тебя утопить?
– Пусть попробует, – нахмурился Фидель.
– А он пробует? – переспросил Оливера.
Проныра не ответил. Прижался спиной к холодной стене, закрыл глаза.
– Зачем ты убил стольких людей?
– Не всех, кого мне приписывают, убил я, – проскрипел Фидель после паузы. – Скажу тебе больше, начальник. Каждый из них мог убить меня. Более того, каждый из них пытался это сделать. Я защищался.
– И от детей из Сан-Пауло?
– Детей? – Гонсалес коротко рассмеялся, закашлялся. – Я не убивал детей в Сан-Пауло. Хавьерас что-то перепутал. Не тот автобус взорвал. Не всему верь, начальник.
– Чему я еще не должен верить?
– Тому, что я пытаюсь отсюда убежать, – Гонсалес щелкнул ногтем большого пальца по пластиковому ошейнику. – Хотя, если бы не этот маячок… Может быть, его снять?
– Никогда, – покачал головой Оливера. – Только вместе с головой. После твоей смерти.
– А если я уже умер? – вдруг спросил Фидель. – В тот момент, когда полицейский прострелил мне голову? Жаль, что я не успел вырезать улыбку у него на лице. Если я уже умер? Откуда ты знаешь, что оживили во мне столичные доктора – ошметки мозга или кристаллы кибера?
– И что же они оживили? – спросил Оливера.
– Дай сигарету, – попросил Гонсалес.
Оливера протянул сигарету, щелкнул зажигалкой. Фидель жадно затянулся, выпустил клуб дыма под потолок, наклонился вперед.
– Знаешь в чем моя беда, начальник? Я всего лишь очень хотел жить.
– А теперь? Уже не хочешь?
– Сколько у тебя имплантантов? – спросил в ответ Проныра. – Два-три зуба? Антисклеротическая защита? Тромбофильтры? И все? Знаешь, чем отличается кибер от человека?
– Долей содержания киберорганики в организме.
– Нет, – мотнул головой Гонсалес. – Ничем не отличается. И там, и там имеется кусок мяса с костями, который способен думать и чувствовать. Только в случае с киберами этот кусок мяса насажен на металлический шампур. И наше правительство любит поворачивать его над огнем. Знаешь, что было бы, выстрели полицейский мне в голову лет тридцать назад, когда я еще сопливым мальчишкой промышлял воровством на пляжах Буэнос-Айреса? Я просто отключился бы. Выжил бы или нет, о том ведает господь бог. Но когда мне прострелили ее на самом деле, я не потерял сознание. Я прочувствовал каждую миллисекунду боли. У меня сердце разорвалось бы, если бы вместо него не стучал урановый двигатель. Я не боюсь боли, умею отключать ее, иначе как бы выносил подарки судьбы, начиная от пыток в полиции и заканчивая бесконечным латанием тела. Но та боль… Она словно очистила меня. Когда я оборачиваюсь назад, жизнь распадается на две части. Первая тянется от рождения и до того момента, когда я нагнулся с ножом к лицу проклятого копа. Вторая часть целиком состоит из боли. Большая часть. Я могу ее описывать так же, как мог бы описывать прожитые мною годы. День за днем.