Гомер
Шрифт:
приучают слушателя именно к данному герою или к данной ситуации.
Например, когда в «Илиаде» (V, 562) Гомер говорит о Менелае: «Выступил он из
рядов, облеченный сияющей медью» и повторяет в других местах этот стих, то слушатель
как бы видит сразу мощного воина, готового броситься на врага или помочь своему
товарищу. Эта формула всегда подготавливает слушателя к самому описанию поединка
или сражения.
Когда в «Илиаде» (IV, 74) и во многих других
быстро Афина с высокой вершины Олимпа», перед слушателем сразу возникает образ
божества, которое карает человека или приходит ему на помощь. [158]
В зависимости от контекста одно и то же повторение имеет особый смысл. Так, когда
в «Илиаде» (I, 333) глашатаи Агамемнона, пришедшие за Бризеидой, смущенно стоят
перед Ахиллом и молчат, «Их в своем сердце он понял и к посланным так обратился», т. е.
нашел слово привета для невиновных перед ним людей, исполнителей злой воли
Агамемнона. Но когда Зевс застает Геру и Афину за помощью ахейцам, и богини,
вернувшись, садятся в стороне и молчат, он (VIII, 446) «Мыслью в сердца их проник и так
обратился к богиням», т. е. со словами, полными чисто олимпийского сарказма. Даже
переводчик В. В. Вересаев, желая оттенить разный контекст, не переводит один и тот же
греческий стих одинаково, и получается, что Ахилл, сочувствуя глашатаям, «понял их в
своем сердце», а Зевс, разгневанный на богинь, «Мыслью в сердца их проник», т. е.
раскрыл козни Геры и Афины.
Таким образом, даже повторение одного стиха имеет всегда различную смысловую и
эмоциональную нагрузку, с которой необходимо считаться.
Очень интересен также вопрос о метафоре у Гомера, которую тоже обычно считают
образцом стандарта и традиционной неподвижности. Например, имеется работа
Мильмана Парри «Традиционная метафора у Гомера»,17) где делается упор именно на
традиционность метафоры у Гомера и подчеркивается ее схематизм. Так, анализируя I
песнь «Илиады», он находит в ней всего 25 метафор, из которых 12 считает
традиционными, очень близкими к эпитетам и употребленными лишь для необходимого
ритмического строя. И даже остальные 13 метафор, которые Парри считает более или
менее оригинальными, являются, по его мнению, у Гомера просто эпическими оборотами.
Парри очень обедняет представления о гомеровских метафорах, ограничивая свои
изыскания только I песнью «Илиады» и поэтому не учитывая действительно богатые и
насыщенные метафоры и метафорические сравнения. Кроме того, Парри не рассматривает
гомеровские метафоры исторически и традиционно понимает как нечто застывшее и
окаменевшее,
нет ничего схематического и формального.
В. Б. Стенфорд в противоположность Парри дает более свободную характеристику
гомеровской метафоры и ее традиционность отнюдь не понимает в смысле стертого
схематизма. В своей работе «Греческая метафора»18) он посвящает Гомеру целую главу.
Стенфорд не отрицает момента традиционности в употреблении метафоры у Гомера. Но
он доказывает, что Гомер никогда не был рабом этой традиционности. В гомеровское
время [159] греческий поэтический язык находился в бурном становлении, и Гомер
творчески оформлял это становление в ясных и простых формах. Он использовал прежде
всего те примитивные метафоры, которые шли из глубокой старины и в сущности пока
еще не стали подлинными литературными метафорами (вроде «волоокая Гера» или
«совоокая Афина»). Но Гомер уже перешел на ступень чисто литературной метафоры, где
Стенфорд весьма рельефно рисует разную степень метафоричности, наличную у Гомера.
Одно дело – «какое слово вырвалось из ограды твоих зубов?» и другое дело –
представление о летящем слове. «Ограда зубов» – это пока является почти буквальным
предметом, в то время как представление слова в виде летящего живого существа уже,
несомненно, глубоко метафорично.
Но гомеровская метафора становится еще более метафоричной, когда с полетом
сравнивается психическое состояние. Традиционное в данном случае, по Стенфорду, вовсе
не является результатом пустого схематизма, но результатом намерения выражаться по
возможности кратко и ясно. Гомер нарочито избегает таких насыщенных метафор,
которые можно найти в дальнейшем только у Пиндара или Эсхила. А там, где эта
насыщенная метафоричность властно требовала от поэта своего выражения, он, во
избежание темноты и непонятности, часто прибегал к тому развернутому поэтическому
приему, который не отличался краткостью, но зато в ясной и понятной форме выражал всю
насыщенность овладевшего поэтом метафорического образа. Этим приемом было
сравнение. Метафор у Гомера нисколько не меньше, чем сравнений, как это легко может
показаться невнимательному читателю, а их гораздо больше. Тем не менее Стенфорд
согласен с тем, что максимальная сила поэтического воображения сказалась у Гомера
именно в сравнениях, а не в метафорах.
Таким образом, традиционность гомеровской метафоры не имеет ничего общего с