Когда нам семнадцать
Шрифт:
Отставив лопату, Павел вздыхает:
— Утиная пора, Алеха. Апрель на исходе…
Заметив, что я обгоняю его, брат начинает быстро и сосредоточенно копать, потом, схватив горсть земли, смеется. На ладони у него дождевой червяк.
— А ты сегодня веселый, — говорю я.
— На природе, Алеха, всегда хорошо. Только ты не думай, я с тобой все равно ругаться буду.
— За что?
Павел вытаскивает пачку папирос, но его неожиданно схватывает кашель. Отбросив лопату, он идет к костру.
Отдышавшись, он зовет:
— Иди-ка, Алеха, поговорим…
Присев на корточки, Павел
— Слышь-ка, Алеха, говорят, будто нынче десятые классы откроют?
— Читали нам в школе такое решение.
— А ты чего же молчишь?.. Передай-ка соль, — снова заговаривает Павел.
Я передаю соль, беру сучок и копаюсь в горячем пепле.
Картофелина, вытащенная мной, дымится, я не решаюсь разбить Павел, кулаком.
— Не бойся, не сгоришь, руки-то, поди, не дворянские. Вот так, так. Еще раз ее по макушке. Ну!
А мне уже расхотелось есть…
— Так как же ты решил? — не отступает Павел.
— Работать пойду.
— Слыхал уж! — Брат сердито отшвыривает обугленную кожуру. — Так! Отец неучем век прожил — понятно, не те времена были. Я рано работать пошел поневоле — семья. Ну, а ты-то чего куролесишь?
— Тебе тоже надо учиться.
— Гляди, глава семьи выискался!
«Сказать разве ему все начистоту?.. Будь что будет!» — решаю я.
— Пойми, Павел! — начинаю я. — Учиться в школе стало неинтересно. Со спасением челюскинцев закрылись лучшие страницы жизни.
— Чего, чего? Какие страницы?… Подбрось-ка, парень, веток в костер.
Облокотившись на землю, брат вытащил папиросу.
— Говоришь, закрылись? Ты, выходит, и не рад, что челюскинцев спасли?
— Там, на Севере, — настоящий труд и романтика настоящая!
— Вот-вот… — задымил папиросой Павел. — А ответь-ка мне, Алеха, на такой вопрос: за что я свое токарное дело люблю? — Павел улыбнулся каким-то своим мыслям и продолжал: — Вот я тебе случай расскажу. Подходит как-то к моему станку наш главный конструктор, не знаешь? — Товарищ Чернышев. Уважаемый инженер. Подает мне чертеж и говорит: «Вот, Рубцов, тебе задание: выточить эту деталь. Сделаешь — опытный образец машины войдет в строй, нет — значит, всю технологию перекраивать заново». И я взялся. Почти двое суток не отходил от станка. Одну деталь запорол, другую, пришлось в третий раз точить. И все же сделал: в машину мою деталь поставили. Народ собрался смотреть. А я места себе не нахожу. «Пойдет, — думаю, — машина или нет?» Пошла! В детальке весу-то всего граммов двести, а без нее экая махина — ни с места! Это как, не романтика?.. — Павел сделал последнюю затяжку и бросил окурок в костер. — Я, парень, свою романтику задешево не отдам…
Он помолчал, шевеля палкой угли в костре.
— Решил готовиться в техникум сразу, без рабфака… Как считаешь, в течение года осилю за седьмой класс? Без отрыва от станка. Поможешь?
— Павел! Ну как тебе не стыдно!
— Ну вот и договорились. А ты… ты поучись еще годок в школе — и на индустриальный факультет. А потом хоть на север, хоть на юг. Ты в инженеры подавайся, а я в техники. Василий Лазарев когда-то станки по картинкам знал, а теперь в токари выходит!
Снова принялись за работу. Рыхлая земля отдавала весенней прелью, легко рассыпалась под лопатой. Камни и стекло мы отбрасывали на межу. Вдруг Павел нагнулся, попытался поднять какой-то предмет, но не смог и подозвал меня.
— Обыкновенное железо. Да еще ржавое… — пожал я плечами.
— А вот и не железо, а чугун! — усмехнулся Павел. — Ступица вагонного колеса… Иди-ка в лесок, сруби палку, да потолще, — негромко приказал он.
Когда я вернулся, брат, докопав огород, сидел возле находки.
— Так… Палка подходящая, — повертел он в руках березину. — А теперь прикручивай к ней ступицу, вот тебе проволока.
Я молча выполнил его указание.
Пощупав, крепко ли привязано, Павел поднялся, взвалил на плечи лопаты, показал мне глазами на палку:
— Берись за тот конец, я за этот.
— Куда? Зачем?
— На завод. В вагранку.
Я взялся за палку. Молча, стараясь не раскачивать тяжелый груз, мы пошли по полю. Передохнули, снова взялись. Тропинка повела в гору к Заводской улице. Солнце припекало. Рубаха липла к спине. Заныли руки, ключица. Хотелось бросить проклятый березовый конец. Злость одолевала меня: ржавую железину переть через город. Выдумал тоже! Да я ему возле дома три таких найду! «Ребят бы не встретить, засмеют», — осмотрелся я при входе на Заводскую улицу.
Но Павел, как нарочно, свернул с тротуара на мостовую и так же размеренно шел, не обращая внимания на взоры любопытных. Только когда мы пришли на завод к литейному цеху, бросили в общую кучу металла ступицу, брат сказал:
— Ну вот, теперь пойдем домой, обедать.
Утром, перед уроком, ко мне подошел Андрей Маклаков.
— Утилье по дворам собираете? И как, выгодное дельце?
— Уйди, гад! — чуть не бросился я на него с кулаками.
— Но, но! — Маклаков загоготал.
Схватившись за полы своего широкого пиджака и махая ими, как крыльями, он пошел разносить новость по школе.
— Что случилось, Алеша? Что это к тебе Недоросль привязался? — удивлялась Тоня, когда мы возвращались домой из школы.
— Да так, ничего, — буркнул я.
— Нет уж, говори, — не отставала она. — Что это за «утилье»?
Пришлось рассказать, как мы с Павлом нашли на огороде чугунную ступицу и как Павел заставил нести ее на завод. Конечно, насчет разговора о романтике — ни слова.
Тоня, задумавшись, шла рядом со мной.
— Интересное совпадение, — в раздумье заговорила она. — Отец вчера пришел с завода — он там осмотр делал, — говорит, все без конца твердят о чугуне.
Тонин отец работал в больнице. В городе его многие знали. Высокий, могучего телосложения, с черной купеческой бородой, он говорил всегда громко, грубовато, насмешливо. Я побаивался его.
— Так вот о чугуне, — продолжала Тоня. — Раз он так необходим, почему бы нам не помочь заводу, не устроить воскресник, а? — Тоня заглянула мне в лицо.
— Капля в море! — рассмеялся я. — Павел говорит, что в вагранки ежедневно идет двенадцать тонн. Двенадцать тысяч килограммов! Понимаешь?
— Нет, Леша, давай все же посоветуемся с ребятами, — не согласилась с моими доводами Тоня.