Маски сбежавшей невесты
Шрифт:
— Вы совершенно правы, ваше величество, — темный силуэт за окном поклонился. — Но, как по мне, голова графа не кажется такой уж вскруженной.
— Полагаешь, он обманывает нас, и в карете совсем не девушка?
— Есть только один способ узнать это, мой Император.
Побелевшие пальцы впились в бархатное сиденье. Боги, что лорд Голден и Император собирались сделать со мной… с нами?
Словно почувствовав мой страх, Солнцеликий хлопнул в ладоши.
— Ты как всегда прав, Голден. Решено! Мы настаиваем… нет, мы требуем, чтобы завтра же ты, Коул, вместе с будущей леди енсли стали главным блюдом на нашем обеде. Представишь ее двору по всем правилам. Отговорки не принимаются. Если, конечно, ты, мой дорогой
— Ни в коем случае, ваше величество, — не мешкая ни секунды, ответил лорд Хенсли. — Я питаю к своей избраннице искренние и глубокие чувства.
— Увидим, увидим. Трогай!
Несколько секунд — и тень исчезла. Следом за ней повернул коня Солнцеликий. И только тогда, когда перестук копыт затих на мощеной дороге, когтистая лапа страха наконец ослабила хватку. Сердце стучало болезненно и неровно, в ушах эхом звучали опасные признания Мэр.
«Гниль пробралась слишком глубоко, поразив Айону в самое сердце. Не думай в своей доброте и наивности, что двор не знает о чудовищных преступлениях лорда Голдена. О нет, все прекрасно понимают, что происходит…»
Боги, боги!
Дождавшись, пока кавалькада Императора скроется за поворотом, лорд Хенсли вернулся в карету. Вид у него был мрачный. Граф не сказал ни слова, но я и так понимала, что выбора нам не оставили.
По возвращению во дворец лорд енсли отдал камердинеру распоряжения позаботиться о маске и платье, подходящем для завтрашнего приема у Императора, и проводил меня в гостевую часть графских покоев. Робкие возражения — меня вполне устраивала прежняя спальня над комнатами Лорри, да и модных нарядов, как я уже успела убедиться, в новом гардеробе было предостаточно — были решительно остановлены властным взмахом руки.
— Вы моя невеста, Эверли, — отрезал граф. — Привыкайте.
Прикосновение губ к тыльной стороне ладони, короткий проникновенный взгляд — и Коул Хенсли скрылся в кабинете, оставив меня растерянно переминаться с ноги на ногу перед дверью роскошных покоев, которые я теперь должна была называть «своими».
За время моего отсутствия в спальне произошли разительные перемены. Лекарств стало меньше, света — больше, простыни благоухали свежестью, а прикроватный столик украсил пышный букет чайных роз. Но куда сильнее меня обрадовал мой сундук, сиротливо примостившийся рядом с кроватью. Похоже, лорд Хенсли успел распорядиться и об этом.
Необыкновенный мужчина.
Приподняв тяжелую крышку, я привычно потянулась к боковой стенке, где хранила холщовый мешок с притирками для лица, чтобы привести в порядок обветренную после морской прогулки кожу — и вдруг с отвращением отдернула руку. Пальцы оказались перепачканы в чем-то вязком и липком. Я машинально растерла непонятную субстанцию, неизвестно как протекшую прямо на лежавшее сверху платье, принюхалась — и, сдавленно ойкнув, бросилась к кувшину для умывания.
Перцовая мазь, купленная перед поездкой во дворец в аптечной лавке, была отменного качества. Экономка Хенс-холла напугала меня сквозняками и ледяным полом на этаже для слуг и посоветовала испытанное народное средство. Жгучая мазь на ноги и грудь, теплый шарф, носки из собачьей шерсти — и к утру уже как новенькая. абота компаньонки не предполагала дней отдыха, и я позаботилась о себе, как смогла… вот только совершенно не ожидала, что плотно закрытая баночка окажется совсем не там, где я ее оставляла.
Как я ни старалась, до конца смыть мазь не удалось. Кожа зудела, а подживший ожог, случайно получивший свою порцию жгучей смеси, покраснел, вспух и нестерпимо чесался. Недовольно шипя сквозь зубы, я вернулась к сундуку и решительно распахнула крышку, чтобы оценить объем ущерба.
И обомлела.
Все внутри было перевернуто вверх
Но больше всего отчего-то досталось многострадальному учебнику по этикету. Чья-то безжалостная рука вдоволь порезвилась, пачкая и сминая листы с поучительными советами и литографиями. На обложке красовалось чернильное пятно — как оказалось, почти свежее, что я поняла с опозданием уже тогда, когда отряхнув книгу от пудры, положила ее на колени. Одной страницы недоставало — той самой, где был изображен лорд, припавший к пальчикам дамы сердца в нежном поцелуе.
Первым моим желанием было кинуться к колокольчику, вызвать камердинера и приказать ему выпороть нерадивую служанку за умышленную порчу вещей. Но тут же пришло горькое осознание бессмысленности такого поступка. Горничная, глядевшая на меня с насмешливым презрением, лишь показала неприглядную правду — мне здесь не место. Еще вчера я была такой же бесправной служанкой, как она, и вдруг по одному взмаху руки лорда Хенсли обрела положение и статус, в одночасье поднявший меня выше тех, с кем я недавно ела за одним столом. И пусть во мне текла благородная кровь, я никогда не чувствовала себя ровней графу и юной графине Хенсли.
Я горько усмехнулась своим мыслям. х, слышала бы меня Мэрион — точно залепила бы звонкую пощечину. А потом вызвала бы горничных и рассчитала бы всех до единой. Сестра всегда знала, кто она и как должна поступать. Но нужно было признать — я не Мэр.
Мэр… Я осторожно извлекла из складок испорченного платья стеклянную пробку, отлитую в форме розы. Основание цветка сладко пахло духами. Сестра подарила мне этот флакон в день своего отъезда, ещё не зная, что мы больше никогда не увидимся. А теперь Мэрион не было в живых, а запах из разбитой склянки рано или поздно выветрится, не оставив даже воспоминаний. И папин кисет, весь в креме и чернильных пятнах, и мамина любимая шаль, и шелковые перчатки Лорри — все дорогие мне вещи были безвозвратно испорчены. Сломаны, смяты, изорваны — ради глупой мести…
И никакое наказание не вернет их.
Маму.
Мэр.
И Лорри… тоже…
Сжав в руках расшитый кисет, я разрыдалась навзрыд. Страх за Лорри, боль от потери мамы, дважды пережитая смерть Мэр — все, что накопилось в душе за несколько последних дней непрекращающегося кошмара — вырывалось из груди горькими безутешными всхлипами.
Слезы текли и текли. Я захлебывалась, давилась ими и не находила в себе сил остановиться.
Приоткрылась и тут же захлопнулась дверь. Наверное, у служанки теперь будет повод злорадствовать, но мне, если честно, было все равно. Какое это имело значение, если прежняя спокойная, размеренная жизнь ушла, а новая, где среди хаоса и ужаса нашлось место сильным рукам и прикосновению губ к запястью, не продлится долго. Все это — роскошные покои, платья, приемы — закончится. А я останусь — с порванной книгой, испачканной шалью, разбитой жизнью.
Слез было столько, что, казалось, они никогда не иссякнут. Возможно, я так и проплакала бы дo самого вечера — а потом и до утра — если бы кто-то не постучал в окно.
Удивленная, я повернулась и увидела на подоконнике ворона. Птица бесстрашно встретила мой заплаканный взгляд, сверкнула необычными желто-зелеными глазами и упорхнула прочь.
И — странно — но мне вдруг стало чуточку легче. В последний раз шмыгнув носом и утерев слезы, я сделала несколько глубоких вдохов, возвращая ясность мыслям.