Невеста смерти
Шрифт:
Гайя решила, что все равно в идеалы красоты не впишется — римлянки скупают горшками белила и румяна, чтобы придать коже вид мраморной гладкости. Ей не нужно было залепливать красками свою здоровую, закаленную свежим ветром и ледяной родниковой водой кожу — а вот шрамы бросались в глаза. А она знала, что жизнь знати, вьющейся во дворце, предусматривает и посещение терм, где не столько моются, сколько приятно проводят время, развалившись на мраморных лежаках и лишь время от времени ополаскиваясь в басейнах с горячей и холодной водой.
Кэмиллус, как и обещал, приехал на следующее
— Дарий, тебе командир просил передать, что вызывает по срочному делу, — с порога сообщил он другу обрадовавшую того новость.
Дарий не заставил повторять дважды — и не только потому, что привык исполнять приказы, но и потому, что уже начал тяготиться размеренной жизнью выздоравливающего. Безусловно, он был счастлив, что боги в награду за его физические страдания послали такую невиданную награду — быть рядом с Гайей, наслаждаться ее улыбкой, общением, проводить время в гимнастических упражнениях и фехтовании. Гайя была сильным противником, несмотря на то, что тоже оправлялась от такого же тяжелого ранения — и рядом с ней Дарий забывал про свою боль. Но его неудержимо тянуло к ребятам, в привычную обстановку лагеря, уже хотелось снова вернуться к своим обязанностям — и он проклинал свое нетерпение, понима, что служба с ним до смерти, а Гайя — чудесный подарок судьбы.
Не прошло и нескольких мгновений, как затянутый ремнями и доспехами Дарий прогрохотал подкованными кальцеями по ступенькам, и только стук копыт возвестил Гайе и Кэму, что они остались одни. Оба с радостью посмотрели вслед другу — помнили, как декаду назад он с трудом преодолел эти шесть высоких мраморных ступеней от ворот и до входа в дом…
Кэм разложил на столе в конклаве Гайи небольшую амфору, запечатанную воском, длинную острую иглу и мягкую кисточку, сделанную их кончика хвоста белки.
— А кисточка зачем? — удивилась Гайя.
— Нанести краску. А затем придется втереть ее в исколотую кожу. Учти, она жжет. Правда, и воспалиться не должно.
— Тогда о чем беспокоиться? Мелкие раны тоже прижигают уксусом или крепким вином, чтобы не воспалились.
Кэм кивнул, едва не вздрогнув — она была по сравнению с ним такой невесомой, чистой, а рассуждала с полным правом о вещах, присущих умудренному боями воину-принципу.
— Как тебе удобнее? — спокойно спросила Гайя, отстегивая фибулы и снимая верхнюю часть хитона. — Мне лечь на кушетку или сесть на табурет?
— Как хочешь. Это дело долгое. Можешь и лечь. Или сядь и положи руки и голову на стол, если тебе сидеть легче. В конце концов, можно и поменять позу через какое-то время, — он старался не показать ей, как волнуется.
И вот игла касается ее свежевымытой кожи, выпуская наружу первые капли крови. Кэму казалось, что он бы с легкостью сам себе покрыл бы рисунками все оставшиеся еще чистыми куски кожи, чем раз за разом вонзать иглу в эту молочно-белую гладкую кожу. Девушка, спину которой он придерживал другой рукой, ни разу не вздрогнула и продолжала дышать мелко и ровно.
Спустя пару часов он закончил наносить рисунок — его выбрала сама Гайя. Она сразу уточнила, важен ли для ритуала сам рисунок — и предложила изобразить того
— Я слышала от няньки, что они до сих пор живут где-то на Элесийский полях.
— Не встретила в своем путешествии? — совершенно серьезно уточнил Кэм. — А иначе откуда бы такая идея?
— Не помню. — она попыталась по привычке пожать печами, но он педугадал ее движение и остановил, положив ладонь на плечо.
— Вдохни, милая, — прошептал он ей так, как шептал на корабле, меняя присыхавшую в первые дни к ране повязку.
Перед глазами Гайи поплыли красные и черные круги. Мир рассыпался мириадами звезд — ее измученной и горящей кожи сначала коснулась мягкая, прохладная и влажная кисточка, но тут же это успокаивающее ощущение сменилось невыносимым жжением, как будто к спине, под лопатку, приложили раскаленное железо. Ей показалось, что она даже чувствует шипение сворачивающейся от жара кожи и запах гари — но нет, краска пахла пряно, травами, вином, смолой и чем-то еще, резко-острым, похожим на редкую приправу.
— Еще немного, — хрипло проговорил Кэм, отрывая от полотна небольшой лоскуток и втирая им краску в кожу Гайи, с которой все время смывал запекающуюся под пальцами кровь. — Ну вот. Теперь я уложу тебя в постель на животик, как на триреме. И посижу с тобой. Чтобы ты заснула.
— А запястье? — голос девушки был настолько спокойным и ровным, что Кэм невольно пошатнулся.
— В другой раз, если уж ты так хочешь.
— Кэм, другого раза может и не быть. Мы одни, даже Дарий у префекта. А представь, ворвись сейчас сюда Ренита? Марс?
— Да уж…
— Вот. Так что давай, очень прошу. Или ты устал? Может, перекусишь? Я прикажу подать обед. Отдохнешь. И продолжим.
Он смотрел на нее изумленно:
— Разве я о себе? Ты же вытерпела такую нечеловеческую боль. Нельзя столько сразу.
— Можно, — улыбнулась она. — Я уже свыклась. И у тебя легкая рука.
— Гайя… — простонал Кэм.
— Да, — кивнула она, глядя в его глаза, и он сдался.
— Садись тогда поудобнее, — сказал он, все еще сомневаясь и беря в руку ее левое запястье. — Чтобы тебе тут хотелось? Что-то еще из греческой мифологии?
— Можно просто браслет. Посмотри, запястье почти все опоясано шрамом. Где не от раны, там от ожога.
— Удушил бы Марса, — прошипел Кэм, стирая предплечьем выступивший у него на лбу холодный пот, представляя, как все это происходило.
Но девушка резко прервала его:
— За что? Ну и лежала бы на погребальном костре без этого ожога. Я сама виновата. Заигралась в мальчишку. Запустила.
Кэм вздохнул и смолчал — он знал, что в Сирии она оказалась по вине Марса, он сам ему признался в мгновение откровения, когда они оба приходили в себя на палубе после путешествия в царство Аида.