Открытая дверь
Шрифт:
— Уйдем отсюда, пока не поздно, — благоразумно предложила Адиля своей подруге Сане.
Та, даже не оглянувшись, безропотно пошла за Адилей. Кое-кто из девочек тоже последовал их примеру. Лейла и Джамиля стояли в нерешительности, не зная, что делать.
— Я, пожалуй, останусь в школе, — решила наконец Джамиля.
— Как хочешь, дело твое, — ответила Лейла. — Я лично пойду вместе со всеми на улицу.
— Я бы тебе, Лейла, не советовала, — сказала Джамиля. — Лучше от греха подальше. А вдруг тебя увидит кто-нибудь из родных, отец или Махмуд?
— Ну и что? Подумаешь! Разве у других девочек нет родных? — возразила Лейла. Но слова Джамили все же возымели действие, она заколебалась: «Может, в самом деле,
— Все-таки лучше будет, если ты останешься, — словно прочитав ее мысли, повторила Джамиля. — Увидишь, будут потом неприятности.
В это время ворота распахнулись и толпа девочек устремилась на улицу. Лейла хотела повернуть назад, но было уже поздно. Словно прорвав плотину, поток подхватил ее и стал относить от Джамили. Лейла сама не заметила, как очутилась за воротами.
Толпы народа стояли по обеим сторонам: лавочники, лотошники, просто прохожие и, конечно, вездесущие ребятишки. Жители домов высыпали на балконы, выглядывали из окон.
Лейла растерянно оглядывалась. Она никак не могла избавиться от преследовавшего ее страха и смущения. Ей казалось, что все эти запрудившие улицу толпы народа смотрят именно на нее. На ее плотную, немного неуклюжую фигуру.
Взрывы аплодисментов, крики, смех, гневные возгласы — все слилось в один мощный, нарастающий гул… Лес рук, качающаяся стена разгоряченных людских тел, сверкающие глаза, открытые рты, вспотевшие лица, развевающиеся знамена — все это плыло, прыгало, качалось перед глазами, на которые навертывались слезы счастья.
Возбуждение толпы невольно передалось и Лейле. Она шла, не чувствуя под собой ног, шальная от сознания вдруг обретенной долгожданной свободы. Казалось, стоит только ей, как птице, расправить крылья — и она полетит. Будто желая убедиться в этом, Лейла на самом деле раздвинула руки, рванулась вперед и… взлетела. Взлетела и очутилась на руках подруг, которые высоко подняли ее над толпой. Срывающимся от волнения, каким-то чужим голосом она стала выкрикивать лозунги. Лейла вкладывала в них все, что у нее накопилось на душе: пережитые обиды, надежды на будущее. И не только свои мысли и чаяния выражала она, но и мечты всех этих тысяч людей, проплывавших у нее перед глазами.
Но вскоре голос ее потонул в общем шуме многотысячной толпы. Лейла опять очутилась на земле.
Вдруг она почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд, будто пронизывающий ее насквозь. Девушка словно обмякла, стала опять слабой и беспомощной.
Лейла ускорила шаг, но и в гуще толпы не переставала ощущать на себе этот гипнотизирующий взгляд. Она оглянулась и вздрогнула, ноги подкосились сами собой, по телу прошел озноб. На площади Лазугли на тротуаре возле кафе стояли отец и мать. И хотя было далеко, Лейла видела мрачное лицо отца и испуганные глаза матери.
Возбужденная толпа уносила Лейлу все дальше и дальше. На нее напирали, сжимали, толкали, несли вперед, но главное — они защищали ее от гневного взгляда отца, от которого, казалось, некуда было укрыться. Лейла растворилась в толпе. Она снова чувствовала себя ее частицей. И опять самозабвенно выкрикивала чужим срывающимся голосом страстные слова.
Лейле открыл отец. Молча, с мрачным видом он впустил дочь и так же молча, не сказав ни слова, затворил за нею дверь. Ему, очевидно, стоило немалых усилий сдерживать себя в течение этих бесконечно долгих секунд. Но едва захлопнулась дверь, как он, держа в руках домашнюю туфлю, которую до этого прятал за спиной, с угрожающим видом двинулся на девушку. Мать стала между ними. Но Сулейман-эфенди даже не взглянул на нее. Больше Сания-ханым не решалась сделать ни шага, так и застыла у стены с трясущимися бледными губами. Отец размахнулся и дал Лейле пощечину. Ноги у девушки подкосились, и она рухнула на холодный кафельный пол. Однако это не остановило
Как затравленная, металась она по комнате: от кровати к шкафу, от шкафа к креслу, от кресла к кровати.
В дверь тихо постучали.
— Лейла, открой! Открой! — прошептала за дверью мать.
Лейла остановилась посреди комнаты и закрыла лицо руками. «Куда же мне деться? Даже если я запрусь на сто засовов, все равно мне никуда не скрыться от них. Дверь заперта на ключ, но разве я одна? И так всегда… Никуда от них не скроешься. Хоть бы на минуту забыться, уйти от этой проклятой жизни… Всегда чей-то глаз следит за тобой… Опекают, как маленькую… Да еще и бьют, топчут твое человеческое достоинство…
Что же делать? Господи, что же мне делать?.. — повторяла девушка. — А что, если умереть? Сейчас… Сию минуту!» — мелькнула мысль.
Лейла представила себе, как она мертвая лежит на кровати. Глаза ее закрыты, холодная рука безжизненно повисла, тело вытянуто. Рядом стоит с опущенной головой отец и, еле шевеля губами, бормочет: «Как же так, девочка? Как же так?..»
А чуть поодаль — много, много людей, и все они, показывая на него пальцами, шепчут: «Это он! Это он убил свою дочь!» Мать, потрясая кулаками, истошным голосом кричит: «Убийца! Это ты убил Лейлу! Это ты убил мою дочь!» Впрочем, разве мать когда-нибудь решится крикнуть на отца? Никогда! Ни за что! Она всю жизнь ходит перед ним на цыпочках и безропотно выносит все оскорбления. Она способна только лить слезы, да и то чтобы никто не заметил.
Лейла села на кровать, закрыла лицо руками.
Зачем она живет? Да и живет ли она? Разве ее можно назвать человеком? Нет! Она вещь, ковер, из которого выбивают пыль. Тряпка, постланная в прихожей на полу, чтобы об нее вытирали ноги. И нет на этом свете ни одной живой души, которая любила бы ее или хотя бы относилась по-человечески.
Мать постучала настойчивее.
— Доченька, открой!.. Не упрямься, девочка. Иди, скушай что-нибудь… Выпей чайку.
«Доченька… Девочка…» — мысленно передразнила ее Лейла. Она почему-то вспомнила, как несколько лет назад, когда она была еще совсем маленькой, отец однажды сказал: «Лейла вовсе не наша дочь. Мы нашли ее на пороге мечети. Ведь она ни на кого из нас не похожа. Взгляни на нее, Махмуд. Ты — светлый, мать — светлая, и только одна Лейла — темная».
Лейла тогда умоляюще посмотрела на мать, надеясь найти у нее поддержку. Но та, рассмеявшись, тоже стала подпевать отцу: «Мы ее нашли завернутую в пеленки. Она была такой маленькой, такой беспомощной. Мы сжалились и решили приютить ее у себя».
Мать продолжала стучать в дверь.
— Открой же, Лейла, открой! Ну, не упрямься. Ты ведешь себя, как…
«Как упрямая коза, как неуклюжая медведица», — мысленно закончила за нее Лейла.
Медведицей назвал ее однажды отец, когда Лейла крепко его обняла… Лучше бы она приласкалась к нему по-кошачьи, так, как он любит…