Пастыри
Шрифт:
Он когда-то все говорил, что им надо кутнуть вдвоем. Так из этого ничего и не вышло.
Он всегда заставлял ее штопать ему носки, хотя рабочий день у нее был ничуть не меньше. Знал, как унизить женщину, опутав мелочами.
Пришлось вскрыть письма. Что поделаешь? Марк извещал, не указывая обратного адреса, без всякой формулы приветствия, короче — нельзя, но метровыми буквами, словно по морю в бутылке пускал письмо, что приедет (она посчитала, получалось назавтра вечером), чтоб договориться с отцом о полной независимости.
Маргарита подумала о том, что было бы, останься она дома. Десяти роковых минут могло бы не быть, могла бы сместиться вся система порывов и причин, и Лео сидел бы теперь у себя в конторе, а она на диване уютно листала бы технический журнал, и мешали б ей только голуби, которым житья не давал, сгоняя с продроглой яблони, соседский пес.
Вот так. Значит, вина. Или, мягче выражаясь, соучастие, будто это легче, когда ты в таком деле не одна. Лучше уж все взять на себя.
Пусть она не желала Лео смерти именно теперь, но сколько же раз приходила ей эта мысль за долгие годы, оттого что все и так рассыпалось, как труха. По его милости она стала чувствовать себя паровозом, брошенным на путях, где и сзади и спереди срыты рельсы. Кончаются уголь и пар, остается пустой котел да нержавеющий щит управления. Такой паровоз даже не продашь.
Надо исполнять долг. Позвонить разрозненным членам его семьи; сперва сестре, и пусть та скажет матери, которая в доме для престарелых после инсульта, потом позвонить брату, процветающему экономисту, следящему за литературой. Или все наоборот. Или только брату.
Телефон и машина — это полжизни. Ее сразу соединили с братом, Оле, дружелюбным, веселым и острым, как Лео, но только без червоточины.
Да, это она.
Как дела?
— Откровенно говоря, Оле, — сказала она, — с твоим братом совсем плохо.
— Говори, Маргарита, — сказал он.
— Он в больнице, после аварии. Остались только глаза, нос и рот, — сказала она.
— Скверно, — сказал он, — мне приехать?
— Кто-то должен тут быть, сам знаешь, Оле. Меня не хватает, но кто-то должен. Ты ведь знаешь, у нас с ним последние годы все шло очень неважно. Не то чтоб совсем скверно, ему было не до этого, но и не хорошо, ему было и не до этого.
— Он к тебе очень привязан, Маргарита.
— Я ни в чем его не виню, Оле. Так уж получилось.
— Маргарита, я приеду завтра, совсем поздно, поездом.
— Я тебя встречу, — сказала она. — Ты прости, я буду в голубом спортивном автомобиле, это Лео меня подбил его купить. Я его тут же продам.
— А ты можешь себе это позволить? — спросил он.
— Не знаю, — сказала она. — Наверное, никто не знает.
— Каждый знает, чего он не может себе позволить, — сказал он. — Я приеду вечерним поездом.
— Ты будешь спать у Лео в постели, — сказала
Вот такой разговор.
Следующий был хуже.
— Тебе, верно, ужасно плохо, Маргарита, — сказала сестрица Tea.
— Я в столбняке, Tea, — сказала Маргарита. — Я иссякла, как испанская река в засуху. Не говори со мной о чувствах, Tea. Этого я не умею. Зато я всегда буду гладить твои блузки, если надо.
— Я не понимаю тебя, — сказала Tea и перешла на анализ чувств.
— Лео бы меня понял, — сказала Маргарита, — он такой же. Он не умел смотреть судьбе в глаза. Он всегда отводил взгляд в сторону. Тут мы одинаковые. В том-то и несчастье.
И вдруг ей ясно стало, что это на счастье припрятанный амулет затерялся в дальнем ящике и через много лет нашелся.
— Но как же так? — сказала Tea. — Я бы извелась.
— А потом взяла бы себя в руки, — сказала Маргарита. — У тебя свои правила игры. Я их уважаю. Просто мне они не подходят.
На следующей неделе Tea приехать не могла. Только в случае крайней необходимости.
Маргарита не стала ей объяснять, что уже необходимость крайняя.
Чтоб забыть, что сама опоздала. Так даже страшней.
И лучше.
Tea позвонила матери. Все обошлось. Без рецептов пирожного, без обсуждения новых платьев. Потом контора, где секретарша уже знала и потому отвечала коротко и сочувственно.
— Я уверена, что шеф хотел бы с вами поговорить, — сказала она.
— Это очень любезно, — сказала Маргарита, — исключительно любезно, но я просто не в состоянии.
— Все так хорошо отзываются о вашем супруге, — сказала секретарша.
— А зачем? Вы им скажите, что он любил, чтобы говорили то, что думают, лишь бы удачно.
— О, — сказала секретарша.
— Кто звонил? — спросила Маргарита.
— Одна дама. Спрашивала, знаем ли мы, что с вашим супругом, но мы ничего не знали, и она сказала, что он в больнице. Коллега вашего супруга, мы с ней часто имеем дело.
— Если она еще позвонит, — сказала Маргарита, — передайте ей от меня привет.
Вот так. Осталось только ждать.
Теперь ей бы только сказать Лео, что она все же хорошо к нему относится. Так легко стало, когда выяснилось, что кто-то думает о нем, может быть, зовет его ночами.
Значит, он вернулся с пути, чтоб взглянуть на нее, на ту, еще раз. Да, и это все объясняет. Но это объяснение лучше держать при себе.
Она распаковала чемоданы.
Она пошла на кухню и осмотрела припасы. Для одной достаточно, можно никуда не ходить.
Она села на диван, поджала ноги. Смеркалось уже, а света она не зажгла, дом за домом истаивал в темноте, туман накатывал плотно, как море, но окно было черное, большое и ясное, только тонкая жилка воды билась в одном углу. Сквозь ограду светилось соседское окно и видно было широкое парадное и прохожих.