Сирингарий
Шрифт:
Заяц постриг ушами и первым скакнул на тропинку, ужом в лес убегающую.
***
Бабка повстречала Сивого не ласково. С порога уперла в грудак ухват.
– Тише, женщина!
– кнут поднял руки, показал пустые ладони.
– Не с войной я к тебе на хату припожаловал. Слово есть.
– Знаю я ваше племя, выползки Змея Железного, - травница оружие опустила, но с порога не ушла, в жилище не пустила, - как беда случись, вы тут как тут, вороньем над стервой кружитесь.
– Кто здесь стерва, пальцем показывать не буду, - обнажил зубы Сивый, - за ребеночка просить
– Ребеночка, - передразнила травница, - выплодились, как мухи навозные, девать некуда. Одним больше, одним меньше, мне какая с того печаль?
– Такая, что ты тут первая на подозрении. Пришлый что, как с гуся вода. А ты вот ведьма ведьмою, кто знает, может жирных младенчиков шкваришь да малолеток пестом в ступе толчешь? Как придут к тебе да запалят избу, да с четырех углов, кому жалиться побежишь? Не посмотрят ведь, что самих от поноса да почесухи избавляла.
– Змеиные твои речи, Железный Лоб, - бабка заворчала, убралась с дороги.
– Проходи, только сказать мне нечего. Мальчишку-то я знаю. Воробьиный он, подкормыш. Ганка, добрая баба, в семью его взяла, когда тот совсем ползунком был. Как своего ростили. Я мальчонку пользовала, от бега ночного врачевала.
Ухват вернула к печке, сама к окну. В избе было темно, душно пахло сухой травой и мокрым зверем. Темнота пласталась по стенам, как тать.
Сивый далеко от двери не пошел. Встал так, чтобы в случае чего дверь одним махом с косяком своротить.
– Не избавила?
– прищурился.
– На время помогло.
– Травница поправила головной платок, взяла с окна пяльца. Пустые. Пальцы щёпотью сложила, потянула, точно нить продевая.
– Говорила я Ганне, что щенок Лунных Псов, они его тянуть к себе будут, что надо бы на новую Луну его в сундук класть, железом держать, замком замыкать. Он сам себя в такое время не помнит. Не послушала, глупая. Ейный мужик на заработках, она с четырьмя сидит, да этот - пятый. Куда ей…
Махнула сухой рукой.
Сивый почесал бровь. Под лавкой что-то закопошилось, заскрипело ногтями по дереву. Бабка сердито стукнула пяткой и копошение улеглось.
– Лунная кровь, говоришь.
– Сивый почесал за ухом.
– Кто знал в узле?
– Да никто.
– Зубы ставлю, кто тащил-пёр мальца, про кровь тоже слыхом не слыхивал. То-то сюрприз получится!
– Радуешься чему, образина железная?
– Вздохнула травница.
– Порвут твово мальчишечку.
– Не порвут, - Сивый поклонился бабке в пояс,- благодарствую за информацию, гражданочка. А пошел я, упасать невинную дитятю от злого умысла.
– Иди-иди, - сердечно поддержала бабка,- и на-ка вот, авось пригодится и моя поделка.
Сунула в руку кнуту простую тряпочку, скромно вышитую красным.
Сивый от подарка отпираться не стал. Кивнул еще раз и вышел.
***
Забрались в самое темное, глухое. Пустельга осторожно шагал, не терял из-под ног лешью тропку. К мокрой коже липло комарье, пока не нашел траву перхучую да соком ейным не обмазался. Валил запахами грибными, прелью и зверьем. Заяц катился впереди, иногда нырял в заросли, трещал, пугал местных.
Пустельга
– Нешто избушка?
– прошептал, таясь за валуном, густо, как шерстью, заросшим мохом.
Избушка стояла, как поганый гриб - крепкая, кривая и бледная. От жары ли, от ветра ли, но дерево высохло и видом стало совсем как тонкое сребро - ажно светилось. Изба ушла в землю почти по оконца, но в тех самых оконцах мелькал живой огонёк.
Пустельга глянул на спутника.
– Нет, колобочек, недоброе там живет, спиной чую. А идти надо. Вдруг, покуда я тут мнуся, ребятенка пилить-жевать зачнут?
Вздохнул решительно, цапнул ладанку. Пошел, пригибаясь. Заяц поскакал следом.
Перед избухой еще лежало озеро, плоское, как блин непропеченный. По бокам отороченное сухой травой, с подгнившим мостком, будто белье бить да полоскать.
Пустельга прижался взмокшей спиной к слепой стене. Забора не было, одно озеро, лес кругом да четыре столба с горшками-крынками поверху. На горшки эти Пустельга больше всего косился. Решил, прежде чем вламываться, в оконца подглянуть.
На цыпках подкрался, ровно глазопялка, да присмотрел с краешку. Слюдой то окошко было забрано, разобрать что трудно. Смутно - будто бы тень качалась. Будто бы ходил кто по избе, даже скрип половиц почудился. И - тонкий детский плач. Пустельгу как ножом по сердцу от того плача прихватило.
А тут плеснуло в озере. Булыня от окна обернулся да узрел, как хватаются за мосток черные длинные руки, тянут из воды тяжкое тело…
Застучали горшки на столбцах. Заметался Пустельга. И укрыться негде, один путь остался - толкнул дверь избухи, вкатился через порог. Живо огляделся.
Шурх! Разбежалась-размелась по всей избушке ребятня, мал-мала меньше. Кто за печку, кто под лавку, а кто под столом схоронился.
Пустельга охнул. Свет здесь шел от черепа, насаженного на глиняного болванчика. Болванчик сидел на столе. Под ногой Пустельги белели кости.
– Вот вы где, поросята! Идите, я вас не обижу.
Дети робко потянулись к булыне. Тот быстро посчитал светлые маковки. Три мальчишки, две девчонки, друг к дружке жмутся.
Вперед выступил мальчик постарше, дернул за рукав, храбро глянул в глаза.
– Спрячь нас, дядя! Скоро сама явится!
Пустельга оглянулся на дверь. Приметил заушины, не долго думая, сунул в них кость побольше, потолще.
– От кого хоронитесь?
Только спросил - как замолчали горшки за дверью, скрипнуло крылечко, стукнули по косяку и запели тихо, ласково:
– Козлятушки вы мои, ребятушки вы мои, отоприте-ка, отворите-ка, матерь ваша пришла да молока принесла!
– Не мамка это! Не мамка!
– строго сказал малышне старший мальчик.
Те хныкали, тянули ручки к двери.
– Как приходит, молоком их злым, лесным поит, - пояснил мальчик, - а те того не разбирают. Видишь, как дурные.
Пустельга, послушав, перехватил ладанку, шагнул к порогу.
– А ну, пошла прочь тварина! Нет здесь ничего твоего!
Тихо засмеялось за дверью и голос матери Пустельги проворковал: