Страшные сказки Бретани
Шрифт:
— Они выглядели гораздо живее, чем этот, — ответил Леон. — Интересно знать, как мяснику удалось воскресить его?
И словно в ответ на этот вопрос со стороны дороги донёсся протяжный крик, полный невыразимой боли и муки:
— Натаниэ-э-э-эль! Сын мой!
— Кажется, сейчас мы всё узнаем от безутешного отца, — побледнев, прошептала Эжени, видя, как по дороге, шатаясь, бредёт Пьер Жаккар.
***
К тому времени, как Леон, Эжени и дети мушкетёров разобрались с последствиями воскрешения трупа, было уже далеко за полночь. Александра Клемана перенесли в его дом и с трудом привели в чувство, Лаура, переодевшаяся в целое платье и
— Завтра мне придётся смотреть в глаза деревенским и рассказывать, как их родственники, соседи, друзья были убиты за то, что покушались на честь и жизнь женщины, — вздыхала Эжени. — Жоффруа Робер заколот Леоном, Шарль Бове застрелен мною, Жерому Планше свернул шею восставший из мёртвых Натаниэль Жаккар, впоследствии сожжённый его возлюбленной. Четыре трупа за одну ночь! И всё из-за страстей, которые люди не могут держать в узде!
— Я бы на вашем месте порадовался, что среди этих трупов нет наших, — ответил Леон несколько резче, чем намеревался. Анжелика перевязала ему голову, и теперь бывший капитан сидел за столом вместе с остальными детьми мушкетёров.
— Лаура Клеман пережила страшное потрясение, но она сильная девушка — справится и будет обо всём молчать, — Эжени по привычке расставляла все точки над «i». — Её отец, к добру или к худу, почти всё время провёл без сознания и ничего не помнит, так что он поверит в придуманную мной историю. За Бомани можно не опасаться — он умеет хранить секреты. Жером, судя по всему, решил, что на него напал Натаниэль, выкрасившийся чёрной краской, поэтому не думаю, что он всем рассказывал о страшном чёрном человеке из леса — разве что двум своим дружкам, но они уже никому ничего не скажут. Значит, слухов удастся избежать. Остаётся ещё Пьер Жаккар… но бедный старик вряд ли кому-нибудь поведает о произошедшем.
Помощь детей мушкетёров всё-таки пригодилась — Анри и Рауль с трудом удержали мясника, в отчаянии бросавшегося на горящий труп сына. Потом Пьера удалось привести в чувство, и он без сопротивления поехал вместе с Эжени и её спутниками в замок, где наотрез отказался садиться, предпочитая стоять на коленях и вымаливать прощение. Леон был уверен, что у него в памяти надолго останется худое лицо, изрезанное морщинами, обвислые седые усы, по которым беспрестанно катятся слёзы, и остановившийся взгляд, полный боли и муки.
— Он ведь у меня единственный был, — повторял Пьер Жаккар, переводя взгляд с Эжени на детей мушкетёров и обратно. — Единственный сын, единственный ребёнок. Я хотел ему ремесло передать и дом… всё ему, всё Натаниэлю. А его всё больше к лошадям тянуло, к кузнечному делу, к дочке кузнеца. Вот и доигрался с лошадьми-то… Он три дня назад пришёл к вечеру сам не свой — хрипит, задыхается, за грудь держится — помогал при кузнице, да лошадь его и лягнула. Лёг в постель, постонал немного и затих. Я хотел травницу позвать, да не успел. Прихожу к нему лоб пощупать — нет ли жара, а он уже и неживой вовсе…
Слова старика прервал долгий всхлип.
— Ну я тогда вроде как
Пьер перекрестился и с болью посмотрел на Эжени.
— Уж не помню, что я там шептал и о чём молил, да только Бог услышал и вернул мне сына. А может, и не Бог вовсе это был, и сына-то мне вернули в насмешку… Когда Натаниэль шевелиться начал, я, грешным делом, лишился чувств. Когда пришёл в себя, во дворе уже пусто было, как будто и не было никого, словно мне это всё померещилось. Но я знал, что не померещилось! Два дня я ждал, что он вернётся! Он и вернулся — только не ко мне… Пошёл я его искать, да когда добрался до двора Клемана, уже поздно было — ничего от Натаниэля не осталось. А я ведь ему жизнь хотел вернуть!
— Это не жизнь, — очень тихо проговорила Эжени, глядя в воспалённые глаза Жаккара. — Натаниэль почти ничего не помнил, кроме своей любви к Лауре, но какие-то остатки человеческих чувств у него сохранились, и он очень страдал от этого. Сбежав из дома, он напал на Жаклин — возможно, она напомнила ему Лауру. Защищая Лауру, он дважды пытался задушить Жерома Планше и во второй раз довёл дело до конца. То, что вы сделали, противоречит законам Божьим и человеческим. Вы вернули не своего сына, а лишь его тело, в котором тлела только слабая искра души.
— Теперь-то я это понимаю, — мясник покаянно опустил голову, всё его тело тряслось. — Казните меня, бросьте в тюрьму за чернокнижие, пытайте — я заслужил! Мне теперь всё одно — лишь бы побыстрее с Натаниэлем свидеться! Он ведь в раю, правда? То, что я сделал — оно же не отправит его душу в ад? — он умоляюще заглянул в глаза хозяйке замка.
— Полагаю, ваш сын в любом случае заслуживает ада меньше, чем убитый им Жером Планше, — Эжени очень тщательно подбирала слова. — И поверьте, мне очень жаль, что вам пришлось пережить такое. Вы любили своего сына и воскресили его не из злого умысла, поэтому я не отдам вас под суд. Я лишь надеюсь, что вы как можно быстрее покинете эти края, в которых вас больше ничего не держит, и отправитесь на поиски новой жизни… или смерти.
До Пьера Жаккара очень долго доходил смысл сказанного, но вот он наконец понял, что его отпускают, и его сгорбленная спина сразу выпрямилась, а в глазах блеснуло что-то, похожее на слабую искру надежды.
— Благодарю вас, госпожа Эжени, — он поклонился низко, до самого пола. — Дозвольте мне только похоронить останки Натаниэля, и я никогда больше вас не побеспокою.
— Это ваше право и ваш долг, — кивнула она. Пьер Жаккар снова поклонился и медленно вышел, шатаясь из стороны в сторону, как пьяный, и согнувшись, словно ожидая удара. После его ухода надолго наступила звенящая тишина, которую спустя минуты длительного молчания нарушил негромкий голос Анри: