Том 15. Простак и другие
Шрифт:
— Ну что, Берти, всё прошло гладко? — раздался её голос у меня над самым ухом, так что я слабо вскрикнул и подскочил чуть не до потолка.
— В таких случаях полагается сигналить, — заметил я не без раздражения, когда приземлился. — Меня чуть родимчик не хватил! Да, всё прошло по плану. Но Дживс настаивает на том, чтобы сжигать вещественное доказательство по частям.
— Конечно! Ты же не хочешь устроить пожар.
— И он то же говорит.
— И как всегда прав. Я принесла свои ножницы. А кстати, где Дживс? Я думала, он рядом
— Дживс самоотверженно трудится в другом месте. Он пошёл за виски.
— Вот молодец! Других таких нет, просто нет. Боже мой, — вздохнула она немного спустя, когда мы сидели рядышком у огня и кромсали ножницами холст, — мне это напоминает милую старую школу, как мы после отбоя всем дортуаром пили какао у камина! Счастливые были дни! А, вот и вы, Дживс, проходите и ставьте все припасы поближе ко мне. Как видите, мы продвигаемся. А что это у вас под мышкой?
— Садовые ножницы, мэм. Я готов оказать любую помощь в пределах своих возможностей.
— Тогда начинайте оказывать. Шедевр Эдварда Фодергилла ждёт вас.
Работая втроём в поте лица, мы справились с нашей задачей довольно быстро. Я только успел допить первый стакан виски с содовой и приняться за второй, а уж от Венеры, не считая золы, не осталось ничего кроме маленького краешка юго-восточного угла, который держал в руках Дживс. Он разглядывал его, как мне показалось, с довольно задумчивым видом.
— Прошу прощения, мэм. Правильно ли я понял, что мистера Фодергилла-старшего зовут Эдвард?
— Правильно. Можете называть его про себя Эдди, если хотите. А что?
— Дело в том, мэм, что картина, которую мы сейчас изрезали, подписана, насколько я могу судить: «Эверард Фодергилл». Я подумал, что должен сообщить вам об этом.
Сказать, что тётка с племянником приняли это известие спокойно, значило бы злостно исказить истину. Земля дрогнула под нашими ногами.
— Дайте-ка сюда, Дживс! Лично мне здесь видится «Эдвард Фодергилл», — заключил я, всмотревшись.
— С ума сойти! — прошипела тётя Далия, в сердцах вырывая кусок картины у меня из рук. — Тут стоит «Эверард»! Правда, Дживс?
— У меня сложилось такое же впечатление, мэм.
— Берти! — произнесла тётя Далия так называемым сдавленным голосом, глядя на меня так, как, должно быть, в молодые годы на лисьей охоте глядела на негодного гончего пса, погнавшегося за кроликом. — Берти, ты, проклятие цивилизованного мира, если ты сжёг не ту картину, то…
— Да нет же! — уверенно заявил я. — У вас обоих что-то с глазами. Впрочем, если вам так будет спокойнее, я быстренько сбегаю вниз и удостоверюсь. Развлекайтесь пока тут, будьте как дома.
Произнёс я это, как я уже сказал, очень уверенно, и, слушая меня, вы бы наверняка подумали: «Бертрам в порядке, он невозмутим». Но я не был невозмутим. Я опасался самого худшего и уже с содроганием представлял себе, какую гневную речь насчёт моих умственных
Так что я совершенно не был готов к новому испытанию, ожидавшему меня в конце пути. Когда я входил в столовую, кто-то вдруг выскочил оттуда мне навстречу, налетел на меня с разбегу и едва не вышиб из меня дух. Сцепившись в объятиях как два танцора, мы с ним вывалились в гостиную, и когда я включил свет, чтобы не натыкаться на мебель, то увидел, что обнимаю Фодергилла-старшего в шлёпанцах и халате. В правой руке он держал нож, а на полу у его ног лежал некий рулон — он выронил его при столкновении со мной. Я наклонился, поднял рулон, как того требовала вежливость, он развернулся — и увидев, что это, я издал удивлённое восклицание. Одновременно старший Фодергилл испустил страдальческий стон. Сквозь растительность на его лице просвечивала болезненная бледность.
— Мистер Вустер! — произнёс, вернее сказать, пролепетал он блеющим голосом. — Слава богу, вы не Эверард!
Меня это тоже вполне устраивало. Меньше всего мне хотелось бы быть щуплым человечком с артистической бородищей.
— Без сомнения, — продолжал он, всё ещё блея, — вы удивляетесь тому, что я вот так, тайком уношу мою Венеру. Но я готов всё объяснить.
— Ну что ж, это замечательно.
— Вы ведь не художник…
— Скорее, литератор. Я однажды написал статью в «Будуар элегантной дамы» на тему о том, что носит хорошо одетый мужчина.
— Тем не менее, я думаю, вы сможете понять, что эта картина значит для меня. Это моё дитя. Я пестовал её, я любил её, она была частью моей жизни!
Тут он умолк, чтобы перевести дух. И я, изловчившись, вставил: — «Очень рад за вас», — чтобы поддержать разговор.
— Но потом Эверард женился, и в каком-то помутнении рассудка я отдал картину ему в качестве свадебного подарка. Как горько я об этом сожалел! Однако дело было сделано. Пути назад уже не было. Я видел, как он дорожит этой картиной. Сидя за столом, он не может отвести от неё глаз. Попросить её назад было выше моих сил, и в то же время я не мог жить без неё.
— Да, ситуация… — согласился я. — Что тут станешь делать?
— Казалось, выхода нет. И вот случились эти кражи картин по соседству. Вы слышали о них?
— Да. Тётя Далия рассказывала.
— Из соседних домов украли несколько ценных полотен, и мне пришло в голову, что если бы я сейчас… ээ… изъял мою Венеру, то Эверард решил бы, что это работа той же шайки и ничего не заподозрил. Я долго боролся с искушением… Простите, что вы сказали?
— Я только сказал: «Молодец».
— Да? Ну, в общем, я всячески старался побороть искушение, но сегодня вечером поддался ему. Мистер Вустер, у вас такое лицо…