В глухом углу
Шрифт:
— У меня больше двенадцати недель, Митя. По закону мне нельзя уже прерывать беременность.
Тогда он рассвирепел. Он бегал по комнате, упрекал и негодовал. Пусть она не лжет, она не проглядела, невозможно проглядеть трехмесячную беременность! Она хотела поставить его перед свершившимся фактом, вот как это называется! Она врала, чтоб связать его. Дура, дура, зачем тебе это нужно, разве и так я не связан, разве я собираюсь бежать от тебя?
Валя, помертвев, смотрела на него округленными глазами.
— Митенька, не надо, не надо же! Я не виновата, послушай меня!
Он не хотел слушать,
Она поднялась, держась за спинку койки, чтоб не упасть.
— Не кричи! — сказала она. — Ребенка не будет. Боже, какой ты жестокий!
Опомнившись, он по привычке хотел подать ей одежду, взять свою. Она оттолкнула его руку.
— Не провожай! Я пойду одна.
9
Она торопливо шла, почти бежала, он двигался позади. Валя, не оглядываясь, рванула дверь барака и скрылась. Дмитрий поплелся назад, понурив голову. Его томили гнев на Валю, жалость к ней, досада, что все так нелепо получилось, могло обернуться иначе, будь он сам предусмотрительнее. Потом пришли усталость и стыд за грубость. «Ладно, — думал он, морщась. — Завтра поговорим спокойнее».
Валя на другой день не пришла. Не явилась она и на третий день. Дмитрий знал, что она не больна. Он видел ее, выходя из столовой, но не подошел. Она прошла мимо, неподвижно глядя вперед. Злость и горечь опять замутили его. Вся их жизнь надламывается, непреодолимое препятствие — нежеланный и неожиданный ребенок — вдруг выросло на дороге, нужно размышлять, как быть, а она строит обиды, оскорбляется, что он закричит. Большое несчастье рассыпалось на мелкие условности. Слова, слова ей нужны, дела она не способна понять! Что ей до того, как у него на душе, лишь бы вежливо говорил. Первым он не попросит прощенья, в чем ему извиняться? Он будет ждать, она придет, должна прийти!
Он ждал, Валя не шла. Он не понимал, чего она добивается, ничего не понимал — она была другой, чем он привык думать. Она могла бы хоть показать, что понимает, как осложнится теперь их жизнь, он все простил бы ей за эти хорошие слова: молчания простить он не мог. Иногда ему приходила мысль, не подготавливает ли Валя тайную операцию, он отбрасывал ее — в поселке это невозможно, тут все на виду.
А с Валей происходили важные перемены. Новое обстоятельство вторглось в ее душу, повелительно подчинило их себе, превратив остальное в маленькое и незначащее.
Этим новым обстоятельством стал ребенок. Он три месяца молчал, словно его и не было. Теперь он был.
Валя не раз слышала, как женщины равнодушно говорили после абортов: «Разве это ребенок — червячок пока!» Другие выражались насмешливо и сокрушенно: «Попалась, но вовремя выкрутилась». «Вовремя» означало — отделалась от того, что пока не ребенок и не требует права на любовь и внимание, но что могло бы стать ребенком и захватить, никого не спрашивая, такие права. Первые месяцы беременности были болезнью, материнские чувства спали, а если и говорили, то женщины не признавались,
Она ни разу не подумала, что может забеременеть. Душу ее жгла любовь, ничего другого не было. Отрешенность от всего, что не было любовью, помешала ей разобраться в себе. Где-то в недрах ее организма две клетки, своя и чужая, слились в единое целое — микроскопически крохотную клеточку, одну среди миллиарда других. И все миллиарды клеток ее тела теперь жили лишь ради того, чтоб развивалась эта единственная и неповторимая клеточка. Она жила, она выросла, умножилась, она вспухала в десятках ежечасно, ежеминутно нарастающих клеточных поколений, она стала горошинкой, горошинка превратилась в комочек, комочек вытянулся, расчленился, он походил не то на куколку, не то на червячка — человек рос в человеке.
И он постарался заявить о себе — этот крохотный человечек, он не признавал секретов, он знал, что его появления ждали с радостью и нетерпением. В грозной тайне рождаются другие новообразования организма, мрачные, похожие на осьминогов опухоли, они таятся, набирая силы, потом, окрепнув, простирают хищные щупальца по всему телу, опутывают и высасывают организм, глотают и переваривают его, живого, трепещущего, страдающего. Все клетки и органы человека вступают в отчаянную борьбу с этим новым телом в его теле. Его стараются рассосать, каждая крошка пищи дается ему с бою — организм обессиливает и сникает в этой жестокой борьбе. Но это новообразование не таится, не борется за существование, к нему устремляются соки, тепло, импульсы — организм расцветает, приспосабливаясь к новому образу жизни. Человек еще не знает этого, но все, что есть в нем, уже поставлено на радостную службу развития новой жизни. Он заболевает удивительной болезнью — болезнью создания подобного себе существа. Именно в это время многие, отвергая извращенным сознанием совершающееся в них великолепное физиологическое таинство, твердят тупо и хмуро: «Какой же это человек — пока червячок!»
Но Валя долго не узнавала болезни приспособления себя под возникшую в ее теле новую жизнь, зародыш развивался, ничем себя не показывая. Она расцвела, похорошела и посветлела — это и было ее особой болезнью при беременности. Она ела с охотой, с охотой работала, беспричинно улыбалась, крепко спала, уставала здоровой усталостью — тело ее смеялось и пело, кровь со звоном обегала ее всю. Вале казалось: все это от того, что она счастлива. Она была счастлива, ибо, не зная этого, жила уже не одной своей жизнью.
И так как она не чувствовала своего ребенка, то и без мук подумала, что придется избавиться от него, пока он не появился. Этого хочет Дмитрий, этого и она должна хотеть, им еще рано заводить детей. Правильно, все женщины проходят через подобные неприятности, что ж тут поделаешь? «Жалко, — размышляла она уныло. — Но ничего другого не остается». Предстоящая операция тревожила ее больше. Валя лежала, не засыпая, видела себя на операционном столе. И тут вдруг пробудился ребенок. Тошнота свела тело Вали, она едва успела выбежать наружу. Сразу ослабевшая, с кружащейся головой, она то забывалась в мутном сне, то вскакивала.