Записки мерзавца (сборник)
Шрифт:
Об остальной парижской жизни творец идеологии, обычно столь красноречивый, роняет глухие слова: "завтракали", "обедали", "видели знаменитых людей". Придется досказать за него... Министр пропаганды, который должен был бы особенно интересоваться иностранной печатью и профессиональными политиками, сумел удивить даже Париж своей оригинальностью: "Не интересно..." Только после долгих споров он согласился на политическую чашку чая. Позвали депутатов, журналистов, лидеров партий... Пришли все, за исключением К. Н. Соколова: в последний момент он прислал записку -- жестокий
Борцов с большевизмом ради правопорядка и демократии еще раз представлял ген. Драгомиров...
На следующий день К. Н. Соколову дали большую порцию борного ментола и посоветовали не болеть. Снова созвали "весь Париж" и устроили на этот раз завтрак.
Тоном усталого биллиардного сноба от Доминика, презрительно улыбаясь, на каком-то странном наречии (русские ударения и не французские слова), представитель антибольшевистской России объяснил представителям французской республики:
1) "Что он К. Н. Соколов, как истый сын русского народа, "человек сохи"...
2) что вся эта европейская культура -- рестораны, книги, бульвары, памятники -- не нужны России, знающей иную правду...
Т. е. удешевленное и сокращенное издание "Скифов" для иностранцев...
Один депутат города Парижа положил вилку и испуганно посмотрел на соседа...
Огюст Говэн -- редактор "Journal des D'ebats", добродушный, искушенный старик, наклонившись к одному из русских, участливо спросил: "Est-ce qu'il est malade, ce gar`eon-l`a?.." {Он что, больной, этот парень? (фр).}
В следующий раз К. Н. Соколов завтракал один.
Убедившись в сильном действии иностранцев и иностранного вина на голову министра пропаганды, его пригласили не в ресторан, а на частную русскую квартиру. Убрав заранее напитки и суррогаты, стали объяснять идеологу состояние заграничных дел. Добровольческая пропаганда в Европе в руках титулованных недорослей или зарегистрированных провокаторов. На пропаганду среди южно-русской буржуазии, которую нет надобности убеждать в красных зверствах, тратятся многие миллионы, в Париже и Лондоне нет ничего, кроме приходящих на третий месяц наглых сводок Освага. К. Н. Соколов выслушал, отговорился "усталостью от путешествия" и обещал прислать специального чиновника для "сношения с представителями печати"... Хозяева квартиры ответили чем-то вроде: "Посидите еще где ваша шляпа?..."
Убедившись в бесплодности парижского времяпрепровождения, К. Н. Соколов заторопился на Юг, где под него "велись подкопы".
В Константинополе, в салоне у Токатлиана, он встретил знакомого, прибывшего трлько что из Екатеринодара, который, захлебываясь, описывал потемкинские деревни, восторг рабочих и беднейших крестьян, дисциплину в армии и т. д. Такая точная информация вызвала слезы на глазах генерала Драгомирова; из субординации полез за платком и министр пропаганды.
Поездки прерваны. К. Н. Соколов в Ростове. Живет, в квартире директора банка, занимает три комнаты, пьет банковское вино, принимает гостей и жалуется, что, вот, приходится жаться под случайной крышей...
Со времени "сладчайшего" графа Аракчеева, который, целуя в плечико своего благодетеля и друга Александра, просил -- "уволить немедля, ежели верит Его Величество ворогам", за столетие самых низкопробных чинуш, история русской бюрократии не знает подобного количества прошений об отставке. Правление генерала Деникина утопает в этом водопаде Иудушкиной литературы.
"Нахожусь на ущербе моей правительственной карьеры", -- плачет идеолог в одном из прошений...
"Фраза эта вызвала улыбку у моего секретаря, заметившего, -- что она отдает кокетством", -- сознается К. Н. Соколов...
Даже секретарь, молодой человек, пользующийся благодаря должности отсрочкой по воинской повинности -- и тот не выдержал. Каково же пришлось горемычному Деникину?
Развал фронта, казачья свистопляска, воровство всеобщее, предательство одних, звериная глупость других, постоянная угроза ставке со стороны Махно -- и сюсюкающий петербургский доцент с неизменным прошением об отставке в руках.
Под конец и Деникина взорвало. Глубокой осенью, в черные дни сыпняка и поражений, мороза и голода, министр пропаганды придумал оригинальную вещь: ввиду огромного количества врагов он организовал "секретную часть отдела пропаганды" для слежки за особой главнокомандующего, для составления сводок всего, что говорится тайным образом в ставке...
Деникин не выдержал. Идеолога и организатора сыска призвали к ответу.
"10 декабря я пришел к главнокомандующему с ведомственным докладом и с... прошением об отставке в портфеле..."
Ну, слава Богу! Наконец-то...
Ничуть не бывало: "... Однако мне казалось, что досаждать прошениями и протестами этому человеку, несшему на себе всю тяжесть наших ошибок и неудач, было бы непозволительно... Прошение осталось у меня в портфеле!.."
Как же избавиться от такого человека? Предпринимается с этой целью специальная реформа: существующее особое совещание преобразовывается таким образом, что единственный результат реформы -- "вышел из правительства К. Н. Соколов..." С горечью несказанной рассказывает идеолог, как один указ убил плоды тысячи прошений и как упразднили два полезных ведомства единственно для избавления себя от их начальника!
Теперь, когда "правление генерала Деникина" для К. Н. Соколова закончено, он пускается в последнее странствие, за границу; в Константинополе ему снова не везет: во французской base navale {военно-морская база (фр.).} негр-солдат бьет бывшего министра стэком по голове и кричит: "Jusqu'en bas, jusqu'en bas!.." {Ниже, ниже!.. (фр.).}
К. Н. Соколов -- теперь человек вольный. Есть время подумать. И он вспоминает о своем злосчастном министерстве пропаганды, о том, как он строил белую идеологию.