Багровая книга
Шрифт:
И благословила ее в путь.
Дочь моя направилась в ближайшее село. По дороге ей пришлось проходить льдом через речку. Она была очень взволнована, не заметила перед собой проруби и, попав в нее, погрузилась по пояс в воду. Выкарабкавшись с трудом, она забрела в христианскую хату, где ее переодели снова в крестьянское платье.
Одели крестик.
И отпустили.
Она ушла в Богуслав.
Ее жених убит в тот же день.
...И вот я, разоренный, разбитый и обнищавший, влачу один свое жалкое существование, счастливый уже тем, что удалось мне своими слабыми силами спасти честь своей дочери...
78
Расход
(Рассказ
...Меня окружила группа всадников, приказала вести к моему дому и по дороге спрашивала:
– - Кто стрелял против нас.
Не дойдя до дому, потребовали денег и грозно говорили:
– - Отправим в штаб Духонина.
Денег у меня не было, и они повели меня куда-то в сторону. Распоряжался один в казацкой бурке, по-видимому, старший. Я спрашивал -- куда они ведут меня, на что они неизменно отвечали:
– - В расход.
Нашли укромное место, приставили к стене, велели закрыть глаза.
И выстрелили.
Но выстрел попал в крышу.
Опять требовали...
– - Денег... десять тысяч... или выведем в расход.
Я ничего не мог предложить им.
Они снова повели меня.
Зашли в чью-то полуразрушенную квартиру. Велели мне лечь на кровать лицом вниз и стали наносить удары шашкой. Ударили раз двадцать. У меня не было уже более сил терпеть. Я предложил им повести меня в деревню -- авось удастся у кого-нибудь раздобыть денег. Они согласились и уже уменьшили требование до тысячи рублей. Я подвел их к дому Очаковского. Там заметили меня, поняли мой жест и вынесли 250 рублей
Но они сказали:
– - Нет... мало.
Я попросил у Очаковских еще денег. Дали еще 150.
...Отпустили...
"Солдат армии труда и революции"
(Рассказа Ильи Шмулевича)
В воскресенье 2-го марта уставший от трехдневных волнений и бессонных ночей, я спал позже обыкновенного. Когда я еще лежал в кровати, в нашу квартиру вошли два большевика и, увидев меня, приказали идти "на сход молодежи", который происходил в доме местного еврея Могилевского. Отправились. Оборачиваясь, я заметил, как один из солдат следит за тем, куда я иду. В доме Могилевского было
79
собрано 20 евреев и 5 местных крестьян, причем среди евреев были и малолетние. Здесь я узнал, что сюда согнаны для допроса все встреченные на улице большевиками молодые люди. Войдя в комнату, где, как мне сказали, заседал Революционный Трибунал, я спросил:
– - Зачем меня потребовали?
Мне ответили:
– - Ты арестован.
И приказали войти в другую комнату, которая находилась под охраной часового. Революционный Трибунал состоял из десяти человек, среди которых я заметил россавского комиссара и всех обезоруженных накануне солдат. Нас выводили по одному для допроса. Когда настала моя очередь, и я предстал перед Трибуналом, один из обезоруженных солдат сказал, что твердо помнит, как молодой человек в такой же фуражке бил его. Я пробовал возразить, что таких фуражек в селе много, и потому фуражка не является признаком моей причастности к происшедшему недоразумению. Но мои слова были оставлены без внимания. Меня взяли под арест.
Нас собрали 8 человек, из них 6 евреев.
Переписали.
Без всякой видимой причины освободили трех, а оставшиеся 5 человек под конвоем из двух вооруженных
– - Ведем на расстрел.
Попавшиеся навстречу солдаты, узнав, куда нас ведут, хотели нас расстрелять, даже щелкали затворами, но кончилось тем, что безжалостно избили прикладами. Это повторялось несколько раз, но в каждом подобном случае нас отстаивал сопровождавший нас большевик еврей, и, только благодаря ему, мы, хотя и сильно побитые, трясущееся от ужаса, но, однако, живые прибыли в канцелярию, которая оказалась ближайшей за селом экономией. В канцелярии нас, совершенно не допрашивая и таинственно молча, начал избивать кулаками какой-то молодой солдат, именующий себя комендантом. Насытившись кулачной расправой, комендант приказал нам стать в шеренгу лицом к стене.
И зарядил револьвер.
Чувствуя неминуемость смерти, в исступлении, не понимая даже значения слов, стал я говорить,-- горячо, вдохновенно...
– - Я бедный рабочий... большевик по убеждению.
Говорил, что готов проливать свою кровь за торжество коммунизма, что у меня с большевиками общие цели и общие враги...
80
Страстность моих слов и часто перерывающиеся от всхлипывания голос, по-видимому, смягчили грозного коменданта. Он согласился нам подарить "временно" жизнь -- отправить для дальнейшего следствия на станцию Мироновка. И ядовито заметил:
– - Я собственно вашему брату еврею мало доверяю,-- слишком вас много среди нас.
Конвой наш был увеличен еще на два солдата. И нас повели по направлению к Мироновке. По дороге нас встретил офицер, которого солдаты называли помощником комиссара. Узнав от конвойных, куда нас ведут и зачем, он сказал, что считает лишним и несвоевременным с нами считаться.
– - Я их сейчас здесь застрелю.
Но, к нашему счастью, револьвер оказался в неисправности, и поэтому приказал нас вести дальше, до следующего удобного случая. Он последовал за нами.
Через некоторое время появилась навстречу кавалерия в большом количестве и с несколькими автоматическими ружьями.
Политком велел кавалеристам остановиться.
– - Приготовьте винтовки, сейчас надо расстрелять этих контрреволюционеров
Несколько солдат слезло с лошадей. Зарядили винтовки. Нас поставили в ряд, чтобы было удобнее расстреливать. Стоя в ряду перед лицом смерти, один из нас, Констан-тиновский, лишился ума и стал истерически громко смеяться. Другой из приговоренных, Подольский, почему-то глубоко засунул руки в карманы и не в состоянии был их высвободить: или в нем погасло сознание, так как на приказание политкома вынуть из кармана руки, Подольский остался неподвижен и бессмысленно глядел перед собою вдаль. Эго "неисполненное приказание" привело политкома в такое бешенство, что, обнажив шашку, он ударил его несколько раз по голове так сильно, что разбил ему череп... и мозги вывалились наружу.
Подольский упал.
Моя смерть была неотвратима.
И я, уже коснеющим языком, с последними искрами потухшего сознания, снова принялся быстро, быстро говорить. Я говорил о моей преданности большевикам и борьбе рабочего класса за свое освобождение.
Мои слова были бессвязны.
Но в них была искренность уходящего из жизни.
В мою пользу сказал один из конвоиров:
– - Этот жид сам явился.
Политком разрешил мне отойти в сторону.
81