Частные случаи ненависти и любви
Шрифт:
Герберт продолжал бывать в «Авотиньше», пару раз ему удавалось уговорить Линду прогуляться с ним по парку или выпить чаю в кондитерской. Девушка стала разговорчивей, но не благосклонней. Они так ни разу и не поцеловались.
Если бы он мог уехать из Даугавпилса, то расстояние и время стерли бы злосчастную девицу из памяти. Уж в Риге он бы быстро утешился! Но командировка в Даугавпилс из долгой превратилась в бессрочную. Командование Авиационного полка давно собиралось перебросить часть сил поближе к восточной границе, для этого понадобился новый аэродром под Даугавпилсом. Господин капитан, как лучший авиатор страны, должен был определить для него место. Так и получалось, что днем он разъезжал по округе,
Почему он не отступил тогда? Упрямство! И еще он узнал о сопернике. Теперь Герберт просто обязан был победить. Проиграть мужчине – совсем другое дело. Внезапно объявившийся конкурент добавил сюжету остроты и азарта.
Конечно, им оказался какой-то прыщавый друг детства. Студентик – тощий, нищий, плохо одетый. Как только Линда начинала говорить о себе, в ее рассказах то и дело возникал некий Андрей, чьими словами и поступками наивная девица неизменно восхищалась. Однажды Герберт не выдержал:
– Что за таинственный Андрей? Он ваш родственник?
– Андрей Левинс. Друг. Мы росли вместе.
– А кто он?
– Студент. Историю изучает…
– Студент?! Вы так часто приводите его высказывания, что я было решил, будто этот господин – видный философ и ученый… Так чем он знаменит? Почему он должен служить примером мне – кавалеру ордена Трех звезд, лично награжденному господином президентом Карлисом Ульманисом за особые заслуги перед Отечеством?
Линда только повела плечами.
– Простите, господин Мелдерис. Я не хотела вас обидеть. Андрей Левинс просто хороший человек…
Герберт потом пару раз видел этого «хорошего человека»: невысокий, взгляд исподлобья, плохая стрижка, латаный пиджачок – типичный коммунистический пролетариат. Вот кому теперь, при Советах, раздолье! К тому же еврей.
То, что соперник – еврей, почему-то казалось Мелдерису особенно неприятным и обидным. Герберт не считал себя антисемитом – во всяком случае, не в большей степени, чем другие. Евреев в Латвии всегда было много, к ним давно привыкли. Однако относились не без подозрения – все у них не как у людей: праздники свои, вера, обычаи. К тому же евреи считались зажиточными, «богатыми», занимались торговлей и ремеслом, селились общинами в городах. Латыши – основная, крестьянская их часть – «городским» традиционно не доверяли. А уж иноверцам-иудеям тем более: торгуют, значит, не работают – «наживаются на чужом». Ну и не без расхожих претензий про «кровь христианскую», на которой замешивают мацу, и прочие бесчинства. Может, конечно, и суеверия, да только дыма без огня не бывает…
Мелдерис принадлежал к тому кругу, в который иудеям, даже состоятельным, вход был заказан. Он смотрел на них свысока, но, конечно, ненависти не испытывал – было бы к кому! А теперь выходит, что он, капитан Герберт Мелдерис, кавалер, национальный герой, уступает в любовном поединке какому-то ничтожному жидку. Непостижимо!
И ладно бы Линда сама была еврейкой. В таком случае ее безумный выбор можно было бы объяснить заботой о чистоте крови – это Герберт еще мог бы понять. Но здесь же все с точностью до наоборот! Скорее всего, и семья Вилцане, и семья Левинса против эдакой «дружбы».
«Чего же этот любитель истории не отправился в Палестину, к себе на обетованную землю? Не заслужил чести? Глуповат, труслив или просто мямля? Я при случае поинтересовался бы у него… Так, чтобы Линда послушала».
С двадцатых годов сионистские лидеры звали латвийских евреев переселяться на древнюю родину. Однако уезжали немногие. Не так-то просто было обосноваться в арабской Палестине, которая к тому же находилась под юрисдикцией британской короны – англичане свято чтили собственные интересы и евреев с их «миссией возвращения» отнюдь не жаловали. Чтобы получить вид на жительство, требовался специальный сертификат.
В славе, на вкус Мелдериса, ничего дурного не было. Ему нравилась известность, его не тяготила раздача автографов, не раздражали восторженные возгласы незнакомых людей. Ему была приятна угодливость чиновников и лестны обжигающие взгляды дам. И здесь, в Даугавпилсе, и в Риге, и везде – его узнавали, превозносили, окружали вниманием. Все, кроме белоглазой пигалицы из «Авотиньша».
Как-то раз он сидел на улице Ригас в компании знакомых офицеров, благосклонно выслушивая их подобострастную болтовню, когда мимо проходила эта парочка: Линда и студент-замухрышка. Куда подевалась ее сдержанная немногословность? Девушка щебетала, смеялась – розовая, как умытый дождем пион, смотрела, не отрываясь, на своего спутника, то и дело касалась его пальцами, локтем, плечом. У Герберта потемнело в глазах, он на мгновение потерял ориентацию, как в полете во время густого тумана. Линда не заметила его. Она вообще никого не видела, кроме Левинса, но мальчишка-то Герберта заметил! Столкнулся с Мелдерисом взглядом и шевельнул губами в ядовитой ухмылке. Еврейчик явно гордился своей победой над ним, знаменитым героем-летчиком, сильным и взрослым мужчиной. Эта гадкая улыбочка до сих пор стоит у Герберта перед глазами.
Но и тогда он еще не сдался. Пошел до конца – даже сделал ей предложение.
– Я хочу, чтобы вы знали, мадемуазель Вилцане, что мои намерения самые серьезные. Не люблю в важных вопросах ходить кругами, поэтому скажу прямо: дорогая Линда, выходите за меня замуж. Я буду рад назвать вас супругой! – Он пытался найти какие-то особенные, торжественные слова, но получалось казенно и сухо. – Я знал множество женщин, но ни к одной не питал такого глубокого уважения… любви… привязанности…
Девушка молчала, краснела и внимательнейшим образом изучала носки своих туфель. Герберт продолжил, переступив через долгую паузу.
– О нашей свадьбе будет говорить вся столица. А потом мы отправимся в путешествие куда захотите: в Африку, Америку, Австралию…
Она глубоко вдохнула и решительно посмотрела Герберту в глаза.
– Господин Мелдерис, ваше предложение – большая честь для меня. Честь, которую я не заслужила. Я простая девушка и никогда не смогла бы стать вам достойной супругой. Прими я ваше предложение, уверена, совсем скоро вы бы пожалели о нем…
Конечно, это был отказ. Каким ослом надо быть, чтобы сразу не догадаться?! А он, вместо того чтобы немедленно уйти, сохранив остатки достоинства, принялся уговаривать, убеждать. Он был смешон и жалок. Скулил, как побитый щенок: «Подумайте, что может предложить вам Левинс…», «Вы уверены, что ваше сердце не переменится ко мне?» – и прочую подобную чушь. От этих воспоминаний глаза Мелдериса сузились, будто он посмотрел в прицел, напряглись желваки. Ни забыть этого унижения, ни простить…
Сначала он ужасно мучился. Пил. Не находил себе места. Совершенно забросил службу. Неизвестно, как надолго он увяз бы в любовной драме, но политические пертурбации бесцеремонно вторглись в жизнь.
Герберт с неприязнью следил за заигрываниями президента Ульманиса с Советами. Очевидно, что ни к чему хорошему эти шашни привести не могли – «отец нации» сам загонял себя в угол. Самонадеянный дурак! Зачем было устраивать переворот, прибирать к рукам всю власть?! Чтобы теперь, в решающий момент, сказать: «Оставайтесь на своих местах, а я остаюсь на своем»? Не таких слов ждали от него! Этот трус сдал Латвию большевикам без единого выстрела! Герберт в который раз пожелал старому мерзавцу сгинуть в чекистских застенках.