Чистые струи
Шрифт:
— Поздно пугать! — Балашов сдвинул предохранитель. — У Николая курицу раздербанили… Э-э! Глаза слепит… Стрельнешь, Вась?
Васька посмотрел на мать, а мать — на него. Оба изучали друг друга…
— Папкина удобней… Возьму, мам?
И увидев, что мать замялась, понесся к дому.
Заслышав стрельбу, вывалился из дому сосед дядя Коля. Закрутился, возбужденный, подле, дохнул на Ваську перегаром:
— Хлеще, Васек! Хлеще! Во-о! — заорал как мальчишка. — Влепил, в макушку влепил! Посыпался, соколик.
Черный коршун, ломаясь в крыльях, рассекал воздух, обгонял кружащие
Вторая птица крикнула протяжно и сонно, стала яростно взбивать воздух, но можно было еще достать ее зарядом картечи.
Васька не шевелился. Балашов держал двустволку двумя руками у колен и тоже не сводил глаз с напугавшейся птицы.
— Бей, Игнат! По макушке! — Сосед порывался выхватить у егеря ружье.
— Пошел… — Балашов словно очнулся и так взглянул на дядю Колю, что даже Васька попятился.
— Вась… — Странный стал голос у Балашова, усталый, стариковский будто. — Сбегай подбери. Будет тебе чучело…
И пошел к своему дому, так и держа обеими руками не требовавшее чистки ружье.
Васька лежал на чердаке. Заново проживал длинный-предлинный сегодняшний день. Пахло свежим клевером: отец уже в темноте затащил наверх охапку, разбросал по ребристо выступающим балкам. Завтра будет новая постель. А старую Васька протрясет, освободит от въедливой шлаковой пыли и отдаст вечно голодной Машке.
И только подумал о козе, как в сарае всполошились, заметались, не жалея голосовых связок, дуроватистые куры. «А я ведь не кормил их сегодня!» — вспомнил Васька. И еще немного неприятного добавилось у него в душе к тому, что тяготило весь вечер. А что именно? Надо продумать хорошенько, со всех сторон… Чтобы уснуть наконец и увидеть какой-нибудь светлый сон.
Весь день, до вечера
Задурила обычно ласково-говорливая Песчанка. С восторгом приняла таежная красавица в свое обессиленное яростной июньской жарой тело щедрые соки внезапно набежавших и бесконечных туч. Сразу всполнела, подмяла под вздувшиеся бока заросшие тальником песчаные островки, нахально заняла пространства, извечно принадлежащие густым черемуховым зарослям.
Словно по властному зову заспешили вдаль разгульные нашественники, скрылись за вертикально стоящим козырьком Синей сопки. Но еще несколько дней после этого жила речка сладким ощущением несказанного могущества: неуемно веселясь, перекатывала с места на место привыкшие к постоянству и тяжелому лежанию на дне отшлифованные каменные глыбы, переселяла зыбунные косы, лишала опоры большие и маленькие прибрежные деревья.
Но истощались ее силы, стала терять Песчанка несвойственную ей спесь.
Снова просветлела вода, отвердели захламленные наносами пологие берега, заплескалась на перекатах каким-то чудом уцелевшая в прошедшей кутерьме рыба.
Васька пришел сюда первым. Он сидел у самой воды, на обсохшей под утренним солнцем бескорой коряге и полнился странным ощущением. Тихий лес за спиной, нетронутые травы, беспечные кулики, бегающие по ровным незатоптанным берегам, уверенные всплески
Сколько еще лет, тысяча, наверное, пройдет, пока появится здесь, на берегу Песчанки мальчишка, знающий и видевший все то, что нет-нет да и пригрезится в тоскливых, кошмарных снах дикому и вольному человеку Ваське…
Люди не знают, не подозревают, что иногда в каком-то уголке земли происходит это. Нечаянно повторяется день, который был уже давным-давно. Повторяется во всех мельчайших подробностях, со всеми его событиями, красками и запахами. Ваське повезло. Он понял, что попал в такое место…
Он сидел у излучины реки. Справа и слева шумели перекаты, а здесь, у самых ног, была яма. Дно ее не просматривалось, пряталось в прозрачной темноте холодной воды. Из этой темноты высунул наружу гладкое рыло неподвижный деревянный зверь. Задремал в лесу, забылся, и унесло его внезапным потоком. Сколько тайн хранится теперь в речке!
Ваське не терпелось побежать к перекату, где охотились за бабочками серебристобокие хариусы. Но разве это главное — в такой вот, случайно выпавший на его долю древний день заняться обычной рыбалкой! И он сидел, тревожно и любопытно оглядываясь, стараясь все запомнить и зачувствовать. Он осторожно, не полной грудью, дышал легким диким воздухом, улавливал неведомые ему запахи и привыкал к странным крикам птиц, непонятным шорохам и звукам.
Яма была серьезная, с водоворотом, кружившим мелкий лесной сор, сбитых шальным ветерком легкокрылых бабочек и парашютики одуванчиков. Васька и не понял, и не почувствовал, а догадался, что в яме есть тайна, такая же редкая и счастливая, как этот день. И день этот, и тайна эта — для него, для Васьки! Он заволновался, вскочил, не в силах больше сдерживаться.
Что-то произошло в нижних слоях удерживаемой ямой воды: взметнулся до самой поверхности косой, рассыпающийся слой свинцово-матового ила. Дробью сыпанула во все стороны очумевшая стайка малька.
Васька бросился к удочке, потом вспомнил, что не накопал еще червей, побежал в черемуховые заросли, но тут же вернулся — банку забыл!
Он рвал дрожащими руками укрепленную белыми корешками трав и кустиков прелую землю, переползал на коленях с места на место, но червей не было. Васька побежал дальше от берега, туда, куда не добиралась в половодье речка. И здесь, где земля была посуше, где ползали муравьи и беспечно цвели большие красные саранки, нашел одного-единственного червячка — слабенького еще, не набравшего веса и цвета. Надо было отпустить его, присыпать землей, но в яме ждала рыба. Васька понимал, что рыба не заметит это тощее тельце или просто поленится раскрыть рот, но все же бежал к удочке.