Цвингер
Шрифт:
— Нетипичное дело в тогдашние времена.
— Крайне редкое. Да он сидел не тяжело. С первой недели стал в лагере нарядчиком. С дощечкой по утрам пересчитывал зэков под баян. К нам, обычным зэка, вязался, что выглядим не по форме. Нарушаем принцип узнавания. Что в наморднике нам легче совершать нарушения и побег. И с ухмылочкой покрикивал, орднунг. Прекрасно помню. Я-то всю войну прошел, а Левкас не был ни дня на фронте. Он двадцать пятого года, на пять лет меня моложе. В лагере вот так вот над фронтовиками изгалялся! Но это было можно только в первые годы после войны. Пока начальники, давильщики, толком не сорганизовались. Немецкий опыт не освоили. При создании особых режимных лагерей советские органы четко воспроизвели практику фашистской Германии. Кстати, сначала гестаповцы в тридцать девятом — сороковом
— Знаю. Бэр недавно публиковал письмо группенфюрера СС Гейдриха о командировке в Москву Мюллера. Того самого. Будущего шефа гестапо. Бригаденфюрер Отто Вехтер, я, видишь, помню имя, засвидетельствовал подлинность нашей копии. Это важно — и потому, что дело идет о легендарном Мюллере, и потому, что оригинальный документ кто-то вынул из архива… Публикуем вместе со свидетельствами Гейдриха и Мамулова. И с хорошим комментарием.
— …Да. Так вот, для симметрии советские стали брать опыт у германцев. Пока что я говорил про Инту, январь сорок восьмого. А с сорок девятого нас переправили в особые лагеря. Которые были организованы уже по немецкому фасону. И на мне, на «немце», опробовали. Там охраняли заключенных уже не сине-, а краснопогонники. Внутренние войска МВД. Красота там была! Добротные бараки, рациональная планировка. Клумбы перед бараками.
— Как, цветы в лагере?
— Ну а что. Ведь в Германии были же цветы. Нет, у нас фальшивые клумбы. Просто были выложены шлаком красно-бурые узоры. Как попал туда, мне стало жаль прежней неприбранности, и подумал, что точно уж не выживу. При смене караула «попки» рапортовали так: «Пост по охране врагов народа, изменников Родины сдал», «Пост по охране врагов народа, изменников Родины принял!». Я приглядывался, в чем же мода новая состоит. Ну, во-первых, научились от немцев, чтоб ни имени, ни фамилии у зэка. Нам присваивали букву и две-три цифры. Причем приказано было самим рисовать эти номера на тряпочных кусках и нашивать на одежду — на коленки, на шапку, над сердцем и между лопаток, чтобы конвойным было удобнее целиться…
Не найти лучшего, чем Ульрих, информанта по приметам, ярлыкам, кодам, знакам и символам. И такой он с детства. С тех пор как родители ввезли его в СССР десятилетним, в тридцатом. Молодыми учениками известного швейцарского архитектора-коммуниста Ханнеса Майера («Баухаус», Дессау), Зиманы-родители тронулись на восток. Ульрих рассказывал, какой экстаз обуял всех пассажиров поезда на станции Негорелое: как помешанные махали они красноармейцам-пограничникам на перроне. Всем казалось — их ждут слава и творчество. Сработало сусальное сюсюканье Бернарда Шоу во славу новой России. Подло-лживые репортажи Уолтера Дюранти. Европейские интеллигенты искали в Советском Союзе то, по чему тосковали у себя. Выход на массы. Строить дешевое жилье для рабочих. Строить авангардные города. Экспериментировать в программе «Новая Москва». Где еще архитекторам такая свобода для циклопических экспериментов? В Союзе была отменена частная собственность, обычно сковывающая планировщиков. Изобиловала рабочая сила. Задачи были — создание новых силуэтов городов. С ландшафтосозидающими постройками, с перепланировкой рельефов, с новыми водными магистралями, с новонасаждаемыми парками!
Их заселили, значит, всю ораву, в гостиницу «Люкс» на Тверской. Там уже жила масса убежавших шутцбундовцев, а также знаменитости…
— Морис Торез и Тольятти?
— Нет, эти позже, в войну. Тогда были Ульбрихт, Вильгельм Пик. Родители были в упоении от знатного соседства.
— Сплошные немцы. Общим языком в «Люксе» был немецкий?
— Да. Потому что язык Маркса, да и большего числа проживавших там. Лучше всего я помню Ренату Целлер. С ней мы лазили на чердаки и в подвалы, потом с сорок третьего и до конца войны она работала у нас в Центральной антифашистской школе военнопленных. При комитете «Свободная Германия». В красногорском лагере мы работали вместе с ней. И с Максом Эмендорфером, Клейном, Курце, Фиркантом. Рената, кстати, была феноменальной инструкторшей. Это она готовила к диверсиям Николая Кузнецова и инструктировала майора Бехлера… Который из штаба фельдмаршала Паулюса… А в детстве мы с ней постоянно играли в «Люксе». И с Кони Вольфом. Потом он очень мало что смог вставить в свой
— К сожалению, они опубликованы не нами.
— А ты только ваши, что ли, читаешь? Ну и зря. У Анарха воспоминания шикарные. В начале войны его направили добровольцем, как он просил. Посадили в поезд с такими же московскими ребятами. Они считали, что отправляются на фронт. А отправились… Анарх выжил, мы встречались, он мне подарил книгу.
— «Если не выскажусь, задохнусь».
— Названия все-таки знаешь, да? А что внутри, то в высшей степени приблизительно? Стыдно тебе должно быть, Виктор. Анарх описал отбытие в июле сорок первого этих немцев-добровольцев. Как высадили их в Сибири валить лес. Причем и не кормили. И выжили очень немногие. Выжить, кстати, помогала люксовская закалка. Все мы были хулиганы и хотя не знали, что нам готовило будущее, но в детских играх неплохо к нему готовились. Одного парня, моего сверстника, даже повесили в чулане. Это вообще-то отличилась не наша компания, а сволочи с четвертого этажа. Играли в троцкистов-контрреволюционеров. И присудили парню смертную казнь.
— Вернули его к жизни?
— Нет-нет, вернуть к жизни не смогли…
— Ульрих, много я дикого слышал о тогдашней эпохе, но ты меня не перестаешь удивлять.
— Ага. Борьба в люксовских коридорах шла за выживание. Дети, варившиеся в этом соку, вырастали агрессивными и мрачными. Мы ведь даже на прогулки не ходили.
— Ну, ты-то ходил в школу, и в превосходную.
— Да, мне повезло. Родители дожали, я с неохотой пошел в Карла Либкнехта на Сухаревку. Школа переехала на Кропоткина. Если что в жизни и выучил, то только благодаря этой школе. А согласился в основном ради оркестра «Тамбур-мажор». Тогда Буш приехал с Эрихом Вайнертом, мы их приняли в почетные пионеры. Рай дих айн! Ин ди арбайтер! айнхайтсфронт! Это мне очень понравилось, и я ходить туда согласился. Когда ее кончил, тут-то и школу разогнали, и педсостав пошпокали. За исключением классного руководителя, Поллака. Которого сослали в Среднюю Азию. Директрису Крамер упекли в Северный лагерь. Там ее видела Таня Ступникова.
— И друзья на всю жизнь остались из той школы.
— Не считая интерполовских, у меня, да, из школы. И из «Люкса». Из тех коридоров. Коридоры темные, нечистые, полчища крыс…
— И в комнатах были крысы?
— Мама сразу в этих целях взяла в комнату кошку. Так что крысы не совались. Клопов тоже не подпустила, как наши нацистов под Москвой. Не было клопов в комнате. Клопы пошли к соседям Алихановым. А, да, представь себе, там я свел знакомство с Люсей Алихановой, впоследствии она стала Боннэр. Люся исчезла в тридцать седьмом, после ареста ее родителей. Стала военврачом, журналистом, диссиденткой и женой Сахарова. Когда в семьдесят третьем она вышла на связь с твоей мамой, с Люкой, для передачи дневников Эдуарда Кузнецова, я вспомнил наши драки в коридоре «Люкса» и подивился хитроумию судьбы…
…Дети тогда играли в троцкистов и контрреволюционеров, обезоруживали-разоблачали. Взрослые по стране занимались тем же. Процессы, начиная с Шахтинского, заполняли первые полосы газет. Мать Ульриха относилась к советской России лояльно, а отец, осмотревшись, сразу свернул в скептическую сторону.
— Что-то вроде средневековых мистерий или аутодафе! — Это о деле Бухарина и Рыкова.
— Unsere Revolution machen wir bestimmt ganz anders, — сказал Ульрихов отец маме. Ту от ужаса подбросило. Но отец продолжал подрывные речи.
— И репортерствуют эти журналисты из залов суда в какой-то неожиданной форме. «Подсудимый Гольцман похож на жабу, на мерзкую отвратную жабу». Разве так пишут отчеты о политических процессах?
Мама Ульриха волновалась и агитировала. Не в Германию возвращаться же. Так чтоб не разрушить психику — лучше ни во что не вникать. Она пошла учить русский на курсах санитаров в клубе Тельмана. Отец бурчал, что незачем: с советскими все равно что ни день, то общения все меньше.
Тем временем сынок вошел в гормональный возраст и, дабы позлить родителей, завел привычку говорить ерунду.