Елисейские Поля
Шрифт:
Люка молча прижимает руки к груди.
– Здравствуйте, Вера Алексеевна. Здравствуйте, Люка. Какими судьбами?
– Мы здесь живем.
– Неужели? И я тоже. Вот моя дача. Та розовая, на углу. Мы опять соседи, как в Мондоре.
Вера улыбается:
– Мы так давно не виделись. Мама будет очень рада. Зайдем к нам.
Люка бежит вперед предупредить, проносится через сад и, задыхаясь, вбегает в дом:
– Мама, мама! Да где же ты?
Екатерина Львовна выходит, держа в руках маленький вязаный чепчик:
– Что? Что
– Мама, Арсений Николаевич. Он здесь. Он живет с нами рядом, – захлебывается Люка.
– Вот как?
Екатерина Львовна почти не удивлена.
– Мама, он идет сюда!
– Ну хорошо, пусть идет. Но ты-то чего так кричишь?
Люка смущается:
– Я… Я пойду руки вымыть, – и бежит наверх.
У себя Люка садится на пол и раскачивается из стороны в сторону:
– Он здесь, он здесь, он здесь…
Потом вскакивает, смотрит в окно.
Арсений и Вера идут по саду. И все кругом: жасмин, левкои, трава, деревья и небо – вдруг меняется. Все становится волшебным, звенящим, летящим. И даже Вера, тяжелая утка Вера кажется легкой белой бабочкой. Все кружится. Сад медленно плывет перед глазами. Люка глубоко вдыхает теплый воздух и снова садится на пол.
Снизу уже слышатся голоса:
– Вот и отлично, теперь мы вас не выпустим. А то за всю зиму ни разу не были у нас.
– …Я тоже очень рад, поверьте…
Люка встает, моет лицо и руки – зачем? Она все равно не посмеет сойти. Причесывается, смотрит на себя в зеркало и трясет головой, чтобы снова растрепать волосы, а то будто корова языком прилизала. Нет, она все равно не сойдет…
Снизу голос Екатерины Львовны:
– Люка, где же ты? Иди чай пить…
– Сейчас, мама.
Люка остановилась красная, с бьющимся сердцем. Как она выйдет такая, все сейчас поймут.
Но никто не обращает на нее внимания. На пестрой скатерти стоят голубые чашки. Большой шмель кружится над вазой с жасмином. Самовар блестит, все такое привычное, совсем как всегда…
2
Арсений Николаевич читает вслух только что полученную из России книгу. Вера шьет, склонив набок маленькую круглую голову. В пальцах Екатерины Львовны мелькают длинные желтые спицы. Клубок розовой шерсти мягко падает со стола и катится по полу.
Розовый – ведь непременно будет девочка. Для девочки всегда розовое.
Люка сидит в углу на соломенном стуле и пристально смотрит на Арсения. Она не слушает. Какое ей дело? Разве можно интересоваться чужой жизнью, когда своя собственная жизнь громко стучит в груди, когда чувствуешь себя оглушенной, ослепленной ею и боишься только одного: как бы не задохнуться от счастья… Люка крепко сжимает худые руки на коленях.
Это он, это Арсений. Он тут, и вчера был, и завтра будет. «Хорошо тебе, Люка?» – спрашивает она себя, зажмуривая глаза. Солнце светит прямо на нее. Деревья шумят. Влажные волосы прилипают ко лбу. «Чудные дни наступили для нас, сердце мое, – вспоминает
– Помилуйте, товарищ…
Люка крепче зажмуривается. «При чем тут товарищ, какой товарищ? Арсений говорит: „Я люблю вас, Люка…“»
– Так что, товарищ, всю Гражданскую войну…
Но это значит: «Неужели вы не понимаете, Люка, что я люблю вас?..»
Пчелы громко жужжат в горячем воздухе. Как пахнет левкоями.
– Хватит. – Вера встает. – Я устала. Завтра кончим.
Арсений послушно кладет книгу на стол:
– Нравится вам?
– Очень интересно, – рассеянно говорит Вера. – Но мне пора идти гулять.
Арсений поворачивается к Люке:
– Вот кто внимательно слушал. Я даже удивился. Вам нравится, Люка?
– Ужасно нравится.
– Вам жаль Мейчика?
«Какой такой Мейчик? При чем тут Мейчик?» Люка краснеет и опускает глаза.
– Очень, очень жаль.
– Люка, да ты никак плакала? Вот это слушательница. Не то что я. Я даже толком не разобрала, в чем дело.
Вера берет шляпу:
– Идемте, Арсений Николаевич, в лес. Там не так жарко.
Люка вскакивает:
– И я, и я с вами.
– Нет, – останавливает Екатерина Львовна. – Ты останешься дома.
– Но почему?
– Вера устала. Ты все болтаешь, прыгаешь, от тебя голова болит.
– Пусть идет, если хочет, мне не мешает, – говорит Вера, но Люка по глазам видит, что она недовольна.
– Нет, Люка мне нужна. – Екатерина Львовна берет дочь за руку. – Ты останешься со мной.
Арсений молчит. Хотя бы он заступился за Люку. Но он уходит вслед за Верой с пледом на руке, если Верочке в лесу сесть захочется, и зонтиком, если Верочке солнце надоест…
Люка смотрит им вслед. Ушли…
– Мама, я тебе нужна?
Екатерина Львовна продолжает вязать.
– Четырнадцать, пятнадцать, – считает она петли. – Не мешай.
– Ведь ты сказала, что я тебе нужна?
– Иди играть в сад.
– Но ты сказала…
Екатерина Львовна поднимает глаза от работы:
– Ну и сказала… Что же ты со мной за это сделаешь? Большая, кажется, можешь понять, что Верочку теперь раздражать нельзя. Дай ей хоть немного от тебя отдохнуть.
– Отдохнуть?..
Екатерина Львовна снова накидывает петли.
– Иди играть, Люка. Не приставай.
Люка спускается в сад.
Вере надо от нее отдохнуть. И ему, Арсению, тоже. Конечно, она надоедает им. Они рады от нее отделаться. Вот оставили дома. Хуже собаки – собаку бы повели гулять, хуже зонтика – зонтик взяли с собой. А ее, Люку, оставили. На что она нужна?
Люке обидно, Люке грустно. Она шагает взад и вперед по белой дорожке, подходит к забору, открывает калитку. Улица длинная, с узкими тротуарами, с двух сторон заборы и деревья. Воздух пыльный, солнце жжет, и ни одного автомобиля, ни одного прохожего. Господи, какая жара. Господи, какая тоска…