Мой волшебный фонарь
Шрифт:
Я утверждаю, что не люблю мальчишек, и это правда. Однако мне кажется, что я могла бы полюбить одного. Трудно сказать, каким мне его хочется видеть; вероятно, он во многом должен походить на дядю Томаша, во многом на нашего папу и ни в чем — на Ясека. Так или иначе, где-то такой мальчик безусловно существует, и я с ужасом думаю, что вдруг я с ним не встречусь, даже если проживу на свете девяносто четыре года, как тетка пани Капустинской.
Ведь вполне может случиться, что наши пути никогда не пересекутся. Допустим, я войду в аптеку через пять минут после того, как он оттуда выйдет, или он — сядет в трамвай на той
Но еще до того, как мы с ним пойдем покупать мясорубку, мне придется преодолеть разные препятствия, которые уже сейчас то и дело вырастают на моем пути. Предположим, я его встретила. И что дальше? Встанем мы друг против друга как два огородных пугала и будем молчать — уж я-то наверняка, как самое заправское чучело, ни словечка не смогу из себя выдавить. Ты понимаешь, у меня всегда так: если я познакомлюсь с мальчиком и почувствую, что он мне хоть немножко нравится, со мной творится что-то непонятное. Руки дрожат, коленки подгибаются, и вообще я становлюсь сама не своя. Однажды я даже икать начала от волнения — тогда, конечно, этот парень сразу обратил на меня внимание, я сама слыхала, как он спросил у Глендзена: «Послушай, это что за девчонка, которая все время икает?» А Глендзен ему сказал: «Это сестра Ясека Мацеевского». Ничего себе особые приметы: братец Ясек и икота.
Так что мне явно грозит участь старой девы. И все-таки, хотя в наше время быть старой девой нисколечко не стыдно, я, честно говоря, предпочла бы этого каким-нибудь чудом избежать. Но, может быть, мне это удастся, и вот почему. Последние несколько дней я регулярно обнаруживаю у себя в школьной сумке крошечные букетики маргариток — такие малюсенькие, что я подумала: наверно, тог, кто засовывает их ко мне в сумку, покупает в цветочном магазине одни букет и делит его на три части. Значит, человек этот беден как мышь, и, должно быть, оттого эти маргаритки мне еще в тысячу раз милее.
Вчера я решила во что бы то ни стало выяснить, кто же он такой. Но хотя я целый день не спускала глаз со своей сумки, ничего не заметила. А вернулась домой, открываю сумку — букетик тут как тут. Я подумала, не очередная ли это дурацкая шутка Ясека, и очень вежливо выразила ему свою благодарность. Ты не представляешь, какую он скорчил рожу, когда я сказала: «Ясек, спасибо тебе за цветочки!» И знаешь, что он заявил? «Если б я хотел сделать тебе сюрприз, я бы запихнул в сумочку жабу!» И это правда. Ясек мог бы запихнуть только жабу. Мне очень хочется узнать, кто каждые три дня покупает для меня букетик маргариток, аккуратненько делит его на три части и ухитряется незаметно засунуть в сумку. А в то же время становится страшно, что будет, когда я это узнаю. Я, наверно, сквозь землю провалюсь от стыда.
Ужасно интересно: неужели другие тоже так боятся исполнения своих желаний? Конечно,
Но я абсолютно не уверена, что, когда я наконец узнаю, кто засовывает маргаритки ко мне в сумку, это Прекрасное не рассыплется в пух и прах! Кроме того, я боюсь, что не смогу потом глядеть этому человеку в глаза — ужасно неловко знать, что именно Он думает о тебе иначе, чем остальные мальчишки. Не представляю, как я это переживу! Но все равно мне бы очень хотелось такое пережить, я даже думать ни о чем другом не могу, без конца в голову лезут эти дурацкие маргаритки.
И еще одно меня беспокоит. Как ты считаешь: могла такая вот Лиля в моем возрасте думать примерно так же? А потом вдруг взять и предать свою Великую Мечту ради нейлонового пеньюара и французских духов?
И вообще, боюсь, никто не способен устоять перед чарами шикарных тряпок. Хотя мне кажется, я бы все-таки устояла. Пусть мне потом будет скверно. Как дяде Томашу или даже еще хуже! Пусть у меня будут и синяки под глазами, и грустная улыбка, и пальцы пусть дрожат — я видела, как он тогда закуривал сигарету. Я бы все это предпочла, клянусь! И если я когда-нибудь начну рассуждать иначе, очень вас прошу…
Агата не успела сказать, о чем она нас просит, потому что в комнату, дыша, как загнанная лошадь, ввалился Ясек. Со лба у него стекали крупные капли пота. Швырнув атлас на кресло, он прислонился к дверному косяку, жадно ловя раскрытым ртом воздух.
— Что с тобой? — спросила я.
— Я бежал… а на улице страшная жара…
Нагнувшись над все еще погруженной в задумчивость Агатой, он потряс ее за плечи.
— Агата… я за тобой… хочешь увидеть сестренку Глендзена?.. Пошли… он ее… только что привез из больницы… — одним духом выпалил Ясек. — Он сказал, что нам… что мы можем на нее поглядеть!
Агата с быстротой молнии вскочила и молча бросилась к двери. Ясек за ней. Я слышала, как они скатились по лестнице — точно на пожар. Впрочем, тут нечему было удивляться — если б я могла, я бы сама полетела вместе с ними смотреть сестренку Глендзена.
Первым вернулся Ясек. На этот раз он дышал спокойно, и вид у него был мрачноватый.
— Ну, какая она из себя? Рассказывай! — попросила и, видя, что Ясек не собирается делиться своими впечатлениями.
— Знаешь, это какой-то кошмар… — ответил он с неподдельным отчаянием в голосе.
— Почему?
— Она похожа на старичка из нашего газетного киоска. Такая же лысая, только щетины нет. И сморщенная, как смятая скатерть. Одно слово: кошмар… — повторил он. — И вся беда в том, что Глендзен это видит — вот и верь, что любовь ослепляет человека. Прекрасно все видит, к сожалению. Пани Глендзен у него спросила: «Ну как тебе нравится сестричка? Красивая, верно?» Бедняге Анджею ничего не осталось, кроме как промычать что-то невразумительное и отвернуться. Серьезно, Яна, она просто уродина. Наша Агата и то больше похожа на человека! Я думал-думал, как бы утешить Анджея, и говорю: «Брось, старик, у нее по лицу видно, что человек хороший. Посмотришь, девчонка будет в полном порядке!» Он только кисло улыбнулся и сказал: «Может быть!» Да и в самом деле, разве можно угадать, что вырастет из этих несчастных трех килограммов?