Мы из блюза
Шрифт:
– Какой внезапный поворот, - озадачился Балашов. – Ну, допустим, я агностик. И, разумеется, сугубый материалист. Столоверчения, камлания и прочие «эзотерические практики» - с этим точно не ко мне.
– Разумеется. Тогда вам придется нелегко – моя история в материалистическую концепцию мира не укладывается никак. Но, может быть, прежде скажете, зачем вам понадобился Распутин?
Подполковник долго внимательно смотрел на меня, потом, очевидно, приняв решение, вздохнул и потянулся за папиросой.
– В обществе давно циркулируют слухи, что Распутин и Государыня Императрица ничего так не желают, как скорейшим образом заключить сепаратный мир с Германией, тем самым, по сути, закрепить проигрыш в войне. Сразу скажу: это
– Информационно-психологическая операция, доводилось читать, - с умным видом кивнул я, а Балашов удивился:
– Мда-с? Как интересно. Я бы тоже с удовольствием такое почитал! Но продолжим. Всепоглощающее влияние Распутина на Августейшее семейство – вопрос весьма спорный, но какое-то влияние, безусловно, есть. И вот вечером 5 сентября разносится страннейшая весть, что на господина Распутина то ли Божественная Благодать снизошла, то ли он просто умом тронулся, но при том полностью переродился и стал юродивым, поклявшись не возвращаться во дворец. Германский генштаб отреагировал молниеносно. Они давно готовили своего агента для заброски в Петроград, и операция уже была в разгаре. Но означенный агент прибыл к нам 8 сентября, при этом загримированный под Распутина! Мы вели его с вокзала, но в Гостином дворе двое из трех филеров переключились на вас, а последнего агент ранил, отрываясь. И ушёл. Но это еще не всё. На другой день, девятого, на Лиговке казаки лейб-конвоя, по донесениям, задержали Распутина. Причины задержания неясны. Несколько часов спустя на Царскосельской железной дороге была устроена пулеметная засада, в которую угодила автомотрисса из собственного Их императорских величеств железнодорожного парка. Мотрисса повреждена, внутри – трупы машиниста и казаков лейб-конвоя. Холодное оружие при них, а вот револьверы куда-то исчезли. Догадываетесь, какой оборот принимает дело? В двух шагах от Царского села, где находится семья Государя-императора, достоверный германский агент, изображающий, к тому же, особу весьма влиятельную, устраивает натуральную бойню, сам же при этом исчезает. Поэтому вопрос, где сейчас настоящий Распутин, представляется лично мне исключительно важным!
– Он перед вами, - вздохнул я. – Вот только понятия не имею, чем и как я могу вам помочь при всем моем желании, потому как с того самого пятого сентября кроме тела от того самого «старца Григория» не осталось вообще ничего.
И я рассказал ему свою историю, ограничившись, правда, исключительно личными приключениями. Балашов время от времени задавал уточняющие вопросы и при этом курил папиросы одну за одной.
– Мда-с. Отставим в сторону неординарность и невероятность вашей версии, но хочу спросить: а что вы теперь с этим всем собираетесь делать?
– Признаться, не знаю, Алексей Алексеевич. Еще вчера думал, что единственное, что могу делать накануне гибели империи – это то, что умею, то есть играть и петь. А там – будь что будет. Теперь же просто не знаю.
– Империи суждено погибнуть? Как скоро? – резанул взглядом подполковник.
– Конец февраля семнадцатого.
– Подробности? Впрочем, стойте, пока не надо. А война? С войной-то что? Успеем?..
– Мы – нет, но Германия тоже рухнет. Как и Двуединая.
– А вот теперь…
– Подождите, Алексей Алексеевич. Давайте пока вернемся к текущей ситуации. Я так и не понял, какие у вас виды на Распутина.
– Вы правы, это сейчас важнее. А виды… Как вы думаете, будут у немца шансы, если натуральный старец окажется рядом с императрицей?
– Полагаю, что едва ли. Но проблема в том, что я-то не старец ни каким местом!
– Оно, конечно, так. Но это ваше мистическое перерождение мало того, что путает все расклады, так оно ещё даёт карт-бланш. Причем, как вам, так и фон Нойманну. Я всерьез опасаюсь, что ему удастся внедриться – тогда любые сплетни про Распутина и царицу могут
– Звучит апокалиптично, - признал я. – Впрочем, на фоне надвигающегося катаклизма, это так, мелочь. Но я вас понял. Прошу вас, давайте помолчим несколько минут.
Закурил и прикрыл глаза. В голове царил хаос. Я понимал резоны Балашова – судя по всему, не столько даже честного служаки, сколько истинного патриота, больного Россией. Но есть ли в этом смысл, хоть малейший? Меня ж верняком ухлопают, и Феликс с Митрофанычем не понадобятся. И Дмитрий Павлович, великий князь, которому, оказывается, я личную жизнь испортил – это меня Юсупов просветил - тоже не успеет… А потом меня накрыло.
Не помню, как докурил, как тушил окурок, как открывал кофр, доставал и настраивал свой сигарбокс. Просто гитара давно – часть меня, камертон и катализатор мыслительного процесса. Играю – думаю, думаю – играю. И понеслись перед глазами картины, одна другой ярче. Школа, класс примерно второй-третий, я еще не пионер. Начало ноября, учительница с важным видом рассказывает историю революции: «…и тогда помещики с фабрикантами свергли царя, и сами стали править страной. Но не стерпел рабочий класс, и всего через полгода скинул проклятых буржуев. И так возникла наша великая страна – земля рабочих и крестьян…». Демонстрация. Бумажные цветы, воздушные шарики, лозунги – потрясающий праздник. И опять демонстрация, только я уже постарше, вместе с отцом иду в колонне от электрозавода на Красную площадь. «…знач, так, мужики. Впереди через два квартала – два магазина подряд. Бери на всех. Беги на всех порах – успеешь, пока доплетемся. Ориентир запомни – транспарант про лампочку Ильича!» - и возбужденный мат, и звяканье бутылок, и «хорошо пошла!», и, уже у самой площади: «…а ты ващще меня уважжаишшь?!». Враньё в телевизоре, потом весенний гон перестройки – там тоже оказалось все враньё…Беспутная юность в девяностые: лабы в смрадных шалманах для бандитов – чем денег больше, тем меньше они пахнут! – стрельба сперва по вечерам в парках, потом в любое время суток где угодно, жуткая бурда с названием «Наполеон», спирт «Рояль» и финансовые пирамиды для тёмного народа, возжаждавшего халявы…
Я рос в одной стране, и был когда-то, наверное, тем мальчиком из песни Высоцкого, который нужные книги в детстве читал. Потом взрослел и напропалую бухал совсем в другой стране, умер же уже в третьей. Может, хватит? Я же никому ничего не должен, кроме как отвесить люлей тому китайцу, который обрек нас за что-то жить в эпоху перемен. Я никому! Ничего! Оставьте меня в покое!!! Какая Россия из тех, что я видел, настоящая? Брежневская? Ельцинская? Путинская? Николаевская? Да похер, если в одной из них меня уже убили, да и во второй собираются. С какого я…
«Ну и пафосный же ты червяк, дружище, - прозвучал в голове брезгливый, досадный голос Джимми Хендрикса, - И это, сопли подбери, да?».
Мысли исчезли, и стало настолько тихо, что я услышал, как играю Таривердиева – финальную песню из «Семнадцати мгновений», мурлыкая мелодию под нос. Доиграл. Открыл глаза. Да, я действительно пафосный придурок, аж стыдно.
– Чудный романс, - нарушил тишину подполковник. – А слова?
– Не помню, - соврал в ответ. – Когда и как я доберусь до Царского, имея в виду, что у меня два неисполненных обязательства сегодня? – и снова закурил.
– Проще всего, конечно, поездом, но лучше бы не надо, - принялся размышлять вслух Балашов. – Думаю, что транспорт я вам сумею организовать. Но тогда вот что, Григорий…
– Павлович, – твердо подсказал я.
– …Григорий Павлович, - кивнул подполковник. – Я осмелюсь просить вас еще об одной встрече, вечером. Тогда и обсудим детали, хорошо?
– Да, давайте в восемь вечера здесь же.
– Еще одна просьба. Я бы хотел пригласить на нашу беседу друга из отдельного корпуса жандармов. Всё же во внутренних делах он куда лучше меня разбирается.