Не измени себе
Шрифт:
Калинников предложил:
– Давайте подсчитаем. Сорок процентов - сто рублей. Умножим на восемь лет, да еще на двенадцать месяцев. Плюс медикаменты, инвентарь... зарплата врачей, медсестер, деленные на каждого больного...
– Он на несколько секунд прикрыл веки.
– Стоимость обучения нового квалифицированного рабочего на ваше место... стоимость аппарата, питания...
– Открыл глаза и подытожил: - Тысяч двадцать с лишним получается. В новых!
Ко мне обернулся Красик и негромко сказал:
– А у нас он обошелся
– Ну, все!
– проговорил Калинников.
– Можете быть свободны.
– Товарищ профессор, разрешите вернуться на трудовую вахту?
В тон ему Калинников ответил:
– Разрешаю!
Юрасов развернулся и, чеканя шаг, двинулся к выходу.
Очередной ассистент начал:
– Представляется Кропотова...
– Стоп!
– сказал Калинников.
– Вы что, русского языка не понимаете? Я же предупредил: эту Кропотову обсуждать на хирургическом совете нельзя.
Ассистент обернулся на Полуянова. Тот произнес:
– Но ведь мы ее уже обследовали, Степан Ильич.
– Нет!
– прикрыв веки, Калинников упрямо замотал головой.
– Она что? Уже закончила свое лечение в этом... в Челябинске?
– Нет, - спокойно отозвался Красик. И поправил: - В Тамбове.
– Так какое мы имеем право направлять свое заключение в Челябинск?
Заместитель по науке рассудительно ответил:
– Но нам никто не может запретить его направить.
– И снова поправил: - В Тамбов.
– Нет!
– в третий раз произнес Калинников.
Один из врачей, Хрумин, поддержал шефа:
– Степан Ильич правильно говорит. Мы не имеем на это морального права. Это неэтично.
– Минутку, минутку!
– поднялся Красик.
– Вот я, на минуточку закрыв глаза, сейчас очень четко представляю себя в роли этой больной из Челябинска.
– Тамбова, - поправил Калинников.
– Ну да, - согласился Красик.
– И что же получается? Я, эта больная, лечась уже третий год, перенесла две операции, толку никакого, я, естественно, начинаю сомневаться: а правильно ли меня лечат?
– Красик неожиданно обратился ко мне: - Вам это лучше известно. Скажите, верно я говорю?
Я кивнул.
– Дальше, - продолжал он.
– Я, эта больная, приезжаю сюда, прошу, чтобы меня обследовали и дали заключение. Мне говорят: лечат вас неправильно, но подобного заключения мы вам дать не можем. Это, видите ли, неэтично! Так какое мне дело...
– вдруг впервые повысил он голос, - какое мне дело до всей этой вашей этики? Зачем я сюда приехал?
– Приехала, - уточнил Калинников.
– Да, приехала, - поправился Красик.
– Чтобы меня по-прежнему калечили?
Калинников посоветовал:
– А теперь так же, на минуточку закрыв глаза, представьте себя травматологом из этого...
– он обернулся к ассистенту: - Откуда она на самом деле?
Тот спокойно ответил:
– Из Караганды.
Заместитель по науке сразу
– Пожалуйста!
– И прикрыл веки.
– И что?
– спросил Калинников.
Не открывая глаз, Красик ответил:
– Пока ничего такого не вижу!
Хирурги дружно захохотали.
– А должны увидеть...
– Калинников не засмеялся, - что после нашего заключения он может обидеться и вообще отказаться лечить эту больную...
– Ну и что?
– проговорил Полуянов.
– Это, по крайней мере, лучше, чем уродовать ее дальше.
– ...или направит ее к нам, - не обратив внимания на его реплику, продолжал Калинников, - где ей придется ждать несколько лет. Вы меня поняли?
Он посмотрел на Красика и Полуянова.
– Степан Ильич абсолютно прав!
– произнес Хрумин.
Калинников добавил:
– Потом, мы не Москва, чтобы давать указания.
– А что я вам все время говорю?
– сразу взвелся Красик.
– Институт надо строить в Москве, а не здесь! А вы не слушаете! Поэтому мы всегда будем наталкиваться на нашу пе-риферийность!
Калинников раздраженно ответил:
– В Москве мы только тем и будем заниматься, что постоянно улаживать чересчур сложные отношения столичных травматологов к нашему методу. Вам ясно?
– Почти, - откликнулся Красин.
– Но что все-таки с этой Кропотовой?
– Ничего!
– резко отозвался шеф.
– Пусть войдет! Но запомните: в первый и последний раз!
Тот улыбнулся и заверил:
– В самый последний, Степан Ильич!
Ассистент направился за больной.
– Погодите!
– остановил его Калинников. Он повернулся ко мне.
– Извините, женщине предстоит раздеться, а вы все-таки не врач. Потом, пора отдыхать.
Я послушно покинул кабинет.
Вернувшись в палату, я лег на койку, надолго прикрыл глаза. Передо мной заново прошла череда тех больных, которых я увидел на хирургическом совете. Подумалось: "Неужели так можно любить людей, как этот врач? Безответно. Если честно, то людей я научился только побеждать. Видимо, поэтому я такой и маленький в сравнении с этим человеком".
Странно, но от этой мысли мне стало легче. Я словно умыл душу.
На другой день я надел бахилы (одну поверх аппарата), повязал до глаз марлевую повязку. Присев на край подоконника предоперационной, опять стал наблюдать за Калинниковым.
Он готовился к очередной операции. В брюках, колпаке, тоже в бахилах, в какой-то детской распашонке и с большими черными усами, доктор выглядел очень смешно. Неподвижно склонившись над тазом, он смачивал руки в каком-то растворе. Позади застыла медсестра. Она держала наготове стерильный халат. Не оборачиваясь, Калинников вдруг спросил ее:
– Холодильник купили?
– Ага, - улыбнулась девушка.
– Сколько стоит?
– Двести восемьдесят.
– "Юрюзань"?
– Ага!